Полночные показы в Каннах превратились в какую-то странную сироту. Жанровое кино, словно подросток, сбежавший из-под родительского надзора, разбрелось по другим программам. Вся эта кровища и мистика теперь щеголяют в «Особом взгляде» (привет, Teenage Sex and Death at Camp Miasma), красуются в «Каннских премьерах» (Victorian Psycho), прячутся вне конкурса (Her Private Hell) и даже нагло лезут в основной конкурс (Hope). А что осталось настоящей полуночной программе? Да почти ничего, друзья мои. Пока фильмы Джейн Шенбрун и На Хон-джина собирали восторженные вздохи на набережной Круазетт, о ночных сеансах говорили разве что шепотом и с нескрываемым разочарованием. Мой коллега Закари Ли скоро разнесет три из них, а на мою долю выпали два других шедевра. Спойлер: ни один из них я вам не посоветую.
Помните, как Ён Сан-хо выдал Train to Busan? Это же был удар молнии, чистый адреналин, заставивший нас поверить, что зомби-жанр еще жив и даже умеет бегать. Сиквел, Peninsula, конечно, немного сдулся, но там хотя бы были амбиции и пара отличных сцен. И вот на дворе 2026 год, и маэстро привозит Colony. На родине в Южной Корее фильм уже сжигает кассу дотла, но меня, старого фаната жанра, он просто выбесил. Вместо кровавого спасения от тягучих каннских драм я получил абсолютно вторичное месиво с такой запутанной географией, что без навигатора там не выжить.
Чон Джи-хён (та самая, что когда-то разбивала сердца в «Дрянной девчонке», а теперь играет уволенного со скандалом профессора биотехнологий) приезжает на конференцию. Позвал бывший муж, обещал помочь с работой. Но вместо скучного собеседования на сцену врывается опозоренный ученый в исполнении Ку Гё-хвана (вы наверняка помните его хитрое лицо по сериалу «Охотник за дезертирами»). Он втыкает шприц с какой-то дрянью прямо в голову директора биотех-компании. И понеслась.
Директор мутирует в нечто невообразимое и начинает кусать всех подряд. Оказывается, наш мстительный ученый не только имеет иммунитет, но и болтает с коллективным разумом зомби. Интересная идея? Вполне. Жаль только, что создатели игры The Last of Us сделали это первыми. Да и вообще, в Colony слишком много кивков в сторону Джорджа Ромеро и франшизы Resident Evil. Послушайте, не каждый зомби-хоррор обязан изобретать велосипед. Но если вы крадете, делайте это красиво! А Ён Сан-хо умудрился потерять ритм в декорациях обычного корейского небоскреба. На макроуровне непонятно, куда бегут герои. На микроуровне экшен превращается в невнятную кашу. Видимо, режиссеру жизненно необходимы тесные рамки поезда, чтобы не терять фокус. Давайте уже купим ему билет на экспресс, честное слово. ♂️
А теперь выдохнем и перейдем к фильму Марии Мартинес Байоны The End of It. Он вполне мог бы оказаться в полуночной программе, но попал в «Каннские премьеры». Видимо, потому что это не столько сай-фай, сколько повод для светской беседы о старении и бренности бытия. Знаете, такой аналог «Черного зеркала», который начинается за здравие, а заканчивается… ну, вы поняли. Идей тут вагон и маленькая тележка, но ни одна не доведена до ума.
Блистательная Ребекка Холл (которая, кажется, вообще не стареет со времен работы с Вуди Алленом) играет Клэр. Ей скоро стукнет 250 лет. Мир будущего подозрительно похож на наш, только вот Клэр ломает ребро, и врачи буднично сообщают: «Поздравляем, это была ваша последняя оригинальная кость». Накатывает экзистенциальная тоска, и Клэр решает, что с нее хватит. Пора на выход. Муж Диего — вечно юный Гаэль Гарсиа Берналь (интересно, он все еще дружит с Альфонсо Куароном?) — в шоке. Киборг-ассистентка Сара (Бини Фелдштейн) искренне не понимает, в чем проблема. А тут еще заявляется 180-летняя дочурка Марта — Нуми Рапас, давно сменившая готические татуировки девушки с татуировкой дракона на роль заботливой мамы. Она притаскивает андроидов-младенцев для тренировки, надеясь, что ее будущий ребенок займет место Клэр в реестре бессмертных. Правило простое: один ушел, один пришел. И тут случается лучшая сцена во всем фильме: раздраженная Клэр просто берет и вышвыривает синтетического младенца в окно. Браво!
Байона смотрит на все это с холодным, клиническим цинизмом. Стерильный дизайн, минимум эмоций. Нас словно отгородили от героев толстым стеклом. Что значит умереть после 250 лет жизни? Как изменится мир идеальных синтетических людей? Фильм лениво бредет к действительно неожиданному финалу, но упорно отказывается отвечать на собственные вопросы. Это не сценарий, а набор многообещающих вступлений, которым забыли написать концовку.
Ну и на десерт — пустотелая провокация Бертрана Мандико Roma Elastica. Это, дорогие мои, кино о том, насколько ничтожна киноиндустрия. Спойлер: сам фильм еще ничтожнее. В самом начале стареющая актриса Эдди в исполнении Марион Котийяр (да-да, той самой, что когда-то пела голосом Пиаф и крайне нелепо умирала в Бэтмене) слушает историю своей ассистентки Валентины. Валентину играет Ноэми Мерлан (девушка явно решила отдохнуть от томных взглядов портретов в огне). Так вот, Валентина рассказывает, как на пафосной вечеринке она, простите, сходила по-большому, не смогла смыть это дело и была вынуждена носить свой «трофей» в сумочке. А пока она это рассказывает, камера берет крупным планом, как она смачно кусает шоколадное эскимо. Изящно? Не то слово. И это, пожалуй, максимальная глубина, на которую способен фильм.
Эдди получает роль в дешевом сай-фае в Риме, но ее мысли заняты диагнозом — рак. Впрочем, не ищите здесь реализма или эмоций. Историю про сумочку с сюрпризом рассказывают в самолете, где половина кресел занята… мраморными статуями. Зачем? А пес его знает. По прибытии в Рим Мандико включает внутреннего Феллини, смешивая сатиру с откровенным трэшем в духе раннего Джона Уотерса. Звучит веселее, чем выглядит на самом деле.
Внезапно в кадре появляется легендарный Франко Неро — это, признаюсь, отличное камео. Он изрекает мудрость о том, что стареющие звезды могут оставаться молодыми, только если продолжают сниматься. Может, в этом и был смысл? Но Мандико просто хочет дурачиться. Он затащил двух потрясающих актрис в этот нелепый балаган, который больше похож на серию короткометражек. В одной Эдди приходит на ток-шоу, где в зале сидят картонные зрители, а мужик в маске обезьяны сыплет ругательствами. В другой — у нее на затылке вырастает лицо под песенку Me and My Shadow.
По отдельности эти зарисовки могли бы сойти за смелый артхаус. Но собранные в полный метр, они превращаются в невыносимую пытку.