Не родись красивой 2
Верхний Лог встретил детей тёплой пылью, широким небом и запахом травы.
С крыльца уже спешила Евдокия. Не шла — почти бежала, хотя годы давно сделали её шаг тяжелее. Платок съехал на затылок, фартук был в муке, руки мокрые — видно, бросила стряпню, едва услышала голоса во дворе.
— Господи, приехали! — всплеснула она руками. — Фрол! Да где ж ты там? Дети приехали!
Фрол вышел из сарая, вытирая ладони о штаны. Глаза сразу засветились.
— Ну чего кричишь? — буркнул он. — Не глухой.
— Да ты погляди, какие! — Евдокия уже прижимала Машу к себе. — Машенька-то как выросла! Глазастая, вся в мать. А Петенька-то… Батюшки, какой парень стал!
Петя смутился, но стоял прямо.
— Здравствуйте, бабушка Евдокия. Здравствуйте, дедушка Фрол.
Фрол хмыкнул.
— Вишь ты, по-городскому здоровается. Здорово, Петр. Руку давай.
Петя подал руку. Фрол пожал серьёзно, по-мужски, и Петя сразу внутренне вытянулся.
— Крепкая рука, — сказал Фрол. — Не белоручка.
— Я Машу в дороге смотрел, — с достоинством сообщил Петя.
— А я сама ехала! — возмутилась Маша. — Он только командовал.
— Старший брат на то и старший, — сказала Евдокия. — Командовать не велено, а приглядывать надо.
— Вот! — обрадовался Петя.
Маша посмотрела на бабушку большими лукавыми глазами.
Евдокия засмеялась звонко, радостно обняла детей.
- Ну я поеду, - подал голос водитель. – Детей доставил, мне еще пакет председателю передать и возвращаться надо.
- Ой, благодарствуем, что довезли, - тут же спохватилась Евдокия. – Поезжай, милок.
Машина попылила к конторе, а Евдокия с Фролом повели внуков в избу.
Дом сразу переменился.
По половицам застучали детские шаги. В сенях Маша что-то уронила. Петя спрашивал, куда поставить узел. Евдокия то охала, то смеялась, то командовала:
— Сюда клади! Нет, не туда! Маша, не лезь к печи! Петя, умойся с дороги! Фрол, воды неси!
Евдокия достала большие чугунки, те самые, что давно стояли в углу почти без дела. Провела ладонью по тёмному боку одного, будто здоровалась со старым помощником.
— Вот теперь пригодитесь, милые, — сказала она. — Теперь у нас едоки приехали.
— Я много не ем, — сказал Петя.
— Это ты в городе не ешь, — отрезала Евдокия. — А у меня будешь.
— А я ем! — гордо заявила Маша. — Особенно блины.
— Блины будут, — пообещала Евдокия. — И каша будет, и похлёбка. А теперь рассказывайте, как вы там, в городе, живёте?
Дети рассказывали. Петя — обстоятельно, серьёзно: про школу, про книжки, про трамвай, про заводские трубы, про то, как в городе по утрам люди идут толпами, и все куда-то спешат. Маша перебивала, добавляла своё:
— А Петя мне самолётики делает! А папа говорит, что я шумная, но не всегда сердится. А мама смеётся, когда папа делает вид, что сердится!
Евдокия слушала, не перебивая, только гладила Машу по плечу и всё посматривала на Петю.
Петя ей нравился.
Умный мальчишка. Не болтливый, не пустой. Глянет — будто взрослый. И за Машей смотрит не напоказ: то кружку от края стола отодвинет, то снимет с её рукава соломинку.
— Хороший парень, — сказал вечером Фрол, когда Петя вышел за водой.
— Хороший, — согласилась Евдокия. — Серьёзный. Вырастит настоящим помощником.
В деревне дел было невпроворот.
Сенокос уже стоял на пороге. Мужики чинили косы. Надо было и дрова заготавливать, и огород полоть, и за скотиной ухаживать. Евдокия с утра до вечера крутилась, как заведенный волчок. И хотя к вечеру накрывала усталость, Евдокия не унывала. Она будто помолодела.
Глаза горели, руки стали проворнее.
- Ты у меня помолодела, — говорил Фрол, улыбаясь.
Сам он вечером садился на лавку, и ножиком вырезал из деревяшки игрушку.
Маша крутилась рядом.
Через некоторое время из-под ножа появлялась маленькая деревянная птичка. Кривоватая, простая, с острым клювом и намеченными крыльями.
Маша ахала.
— Это мне?
— Тебе.
Она брала птичку двумя руками, как драгоценность.
— Деда, а ещё зверя сделаешь?
— Какого?
— Лису.
— Лиса хитрая. Её долго резать надо.
— Я подожду.
— Ты? Подождёшь? Ну, это чудо.
Петя садился рядом, смотрел внимательно.
— Дедушка, а можно я попробую?
Фрол давал деревяшку и старенький ножик.
— Только пальцы береги. Нож не игрушка.
Петя старался. Маша смеялась, что у него получается «не лиса, а картошка», но Петя бросил на сестру такой строгий взгляд, что девчонка примирительно согласилась:
— Ну, может, лиса больная.
— Сама ты больная лиса, — проворчал Петя.
— Евдокия! — крикнул Фрол. — Забирай артистку, а то мастер не работает.
Вечерами, когда дом наконец затихал, Евдокия выходила на крыльцо.
Садилась на ступеньку, вытягивала уставшие ноги, клала руки на колени. В доме спали дети: Маша, раскинув руки, с деревянной птичкой у подушки; Петя с взъерошенными волосами.
Фрол выходил следом.
— Устала? — спрашивал он.
— Устала.
— Я тоже.
— Старые стали.
— Кто старый? — сердился Фрол.
— Ты.
— А ты?
— А я бабка.
Он хмыкал.
— Бабка у нас нынче носится, как девка.
Евдокия улыбалась в темноту.
— Дом ожил, Фрол.
Он молчал. Потом тихо говорил:
— Ожил.
— Слышал, как Маша смеялась?
— Её не услышать трудно.
— А Петя-то какой разумный.
— Головастый.
— Кондрат хорошо растит.
— Лёля растит, — поправлял Фрол. — Кондрат службой занят.
Евдокия толкала его плечом.
— Не ворчи. Он отец хороший.
— Хороший, — сдавался Фрол. — Ишь, Петя как про него говорит. Видно, уважает.
Они сидели рядом, усталые, согретые, молчаливые. И в молчании этом было больше счастья, чем в словах.
Потом Евдокия непременно упоминала:
— Николай скоро должен приехать.
Фрол шевелился.
— Писал — со дня на день.
— Надо матрасы соломой набить. Подушки проверить.
Она перебирала, что нужно обязательно сделать, губы её улыбались.
Они ждали младшего сына с семьёй. Ждали Ольгу, ждали Ванечку и Марусю, которых ещё не видели, но уже любили.
Ночь опускалась на Верхний Лог мягко и широко. Над избами вспыхивали первые звёзды. В огородах тянуло влажной землёй. Где-то далеко лаяла собака. Завтра снова будет работа: дрова, огород, корова, чугунки, сенокосные сборы, детские голоса, Машины вопросы, Петькины серьёзные глаза.
И Евдокия, сидя рядом с Фролом на крыльце, чувствовала не усталость, а тихое, глубокое счастье.
Большая жизнь снова входила в их старый дом.
Петя с Машей, зная, что гости вот – вот должны приехать, часто выбегали к дому, смотрели на дорогу. Наконец, машина появилась.
Первым её заметил Петя. Он стоял у калитки с деревянной птичкой в руках — той самой, что Фрол вырезал Маше, а теперь Маша великодушно позволила брату «подержать, но недолго». Петя прищурился, глядя вдаль, туда, где дорога изгибалась у берёз.
— Дед! — крикнул он. — Машина!
Фрол, чинивший у сарая старые вилы, поднял голову.
Маша вылетела из избы босиком, с куском хлеба в руке.
За ней спешила Евдокия. Вытерла мокрые руки о фартук, приложила ладонь ко лбу. Машина и правда шла по дороге, поднимая за собой лёгкое облако пыли. В деревне машина всегда была событием. Сразу стали открываться калитки. У соседнего двора появилась тётка Агафья, за ней — ребятишки, потом старики у завалинок повернули головы.
— Кондрат, — сказала Евдокия тихо. — Это Кондрат.
Сердце у неё забилось чаще.
Машина остановилась у дома рывком, колёса хрустнули по сухой земле. Первым вышел Кондрат — высокий, загорелый, в светлой гимнастёрке. Он оглядел двор, крыльцо, мать, отца, детей — и на лице его на миг появилось то редкое выражение, которое Евдокия любила больше всего: будто суровый человек наконец позволил себе отогреться.
— Ну, принимайте гостей, — сказал он.
Из машины выбрался Николай.
Он стоял секунду, будто не верил, что снова видит родной двор: избу, забор, яблоню у окна, отца, мать. Лицо его сразу стало мягче, моложе.
— Маманя, — сказал он глухо.
Евдокия уже ступала к нему.
— Коленька…
Она обняла его крепко, обеими руками, прижала к себе. Николай наклонился к ней, сердце затрепетало. К ним уже спешил Фрол.
— Здорово, Николай.
— Здравствуй, батя.
Но рукопожатия не хватило. Фрол вдруг притянул его к себе и неловко хлопнул по спине.
— Приехали, слава Богу.
— Приехали.
Ольга держала на руках сонную Марусю. За юбку цеплялся Ванечка, испуганно смотревший на двор, на кур, на чужих взрослых, на шумную Машу.
Евдокия замерла.
— Так вот они какие…
Ольга улыбнулась — устало, счастливо, чуть смущённо.
— Здравствуйте, маманя.
— Здравствуй, доченька.
Евдокия подошла к ней, обнимала, целовала. Осторожно заглянула в лицо Марусе.
— Господи, какая ягодка… А это Ванечка?
Ваня спрятался за Ольгину юбку.
— Ваня, — мягко сказала Ольга, — поздоровайся. Это бабушка.
Мальчик выглянул из-за юбки.
— Здравствуйте, - проговорил нёмо.
— Здравствуй, родной. Не бойся. Мы не обидим.
Маша сразу подлетела к Ване.
— Я Маша! Только ты не путай: я большая Маша, а это маленькая Маруся.
Петя поправил:
— Ты не большая, ты средняя.
— Сам ты средний!
Лёля рассмеялась:
— Началось.
Ольга, глядя на эту живую круговерть, улыбалась. Николай заметил её взгляд — в нём было столько благодарности, будто она впервые увидела своих детей не бывшими сиротами, а неотделимой частью большой семьи.
— Ну что стоим? — засуетилась Евдокия. — В дом, в дом! С дороги надо умыться, поесть. Фрол, узлы неси. Кондрат, не стой начальником, бери что-нибудь!
— Есть, — сухо сказал Кондрат, и все засмеялись.
Большая семья собралась за большим столом.
Подставили лавки, табуреты, старый сундучок, на который посадили Машу. Евдокия хлопотала: ставила чугунок с кашей, чашки с похлёбкой, хлеб, молоко, картошку. Лёля выгружала привезённые припасы из сумки, пыталась помогать, но Евдокия всё время уговаривала её:
— Сиди, гостья!
— Какая я гостья? Я своя.
— Вот потому и сиди, отдыхай с дороги.
Петя рассказывал Николаю, как дед учил его строгать дерево, Маша перебивала:
— А мне дед лису обещал!
— Обещал — не значит сделал, — буркнул Фрол.
— Сделаешь, я же знаю, — уверенно сказала Маша.
Фрол покачал головой:
— Вот где власть-то настоящая.
Когда все наконец уселись, Фрол поднялся.
Не сразу. Собирался с мыслями. Потом взял кружку, посмотрел на всех — на Евдокию, на сыновей, на Лёлю, на Ольгу, на детей, которые притихли.
— Ну, — сказал он. — Раз такое дело… Скажу.
Кондрат чуть усмехнулся:
— Батя тост держит.
— Не перебивай старших.
Кондрат замолчал.
— Жили мы с Евдокией, — начал он медленно, — все мысли были о вас, о том, когда все соберёмся.
Дождались. Дом опять полный. Шум, гам, ложки звенят, дети бегают, бабы хлопочут, мужики крышу чинить собираются…
— Уже собираются? — тихо спросил Николай у Кондрата.
— Видимо, да, — так же тихо ответил тот.
Фрол строго глянул на них и продолжил:
— Родство — оно не только кровь. Родство — это когда друг за друга стоишь. Когда чужой беды не бывает. Когда ребёнок в дом пришёл — значит, свой. Когда брат брату руку подаёт, и эту руку не опускает, как бы ни было тяжело. Пока семья держится вместе — человек не пропадёт.
Он помолчал. Голос его стал ниже.
— Семья — основа всему. Без семьи человек, как кол без изгороди: вроде стоит, а толку нет. А с семьёй и бурю переживёшь, и голод, и всякую напасть.
За столом стало тихо.
Фрол поднял кружку.
— Так выпьем… кто чем может. За семью. Чтобы крепкая была. Чтобы дети росли. Чтобы сыновья не забывали дороги домой. Чтобы внуки знали: есть у них корень. А корень — это сила.
— За семью, — тихо сказал Николай.
— За семью, — повторил Кондрат.
И все потянулись кружками: кто с молоком, кто с чаем, кто с домашним квасом.
Детям было весело до опьянения.
Ваня сначала держался осторожно, но Маша быстро взяла его в оборот.
— Пойдём, я тебе двор покажу. Вот тут куры. Эта злая. Тут дед живёт.
— Не дед тут живёт, а корова, — поправил Петя.
— А дед тоже там всё время.
Ваня засмеялся. Побежал за курицей…
На другой день братья взялись править крышу.
Крыша давно требовала ремонта. Но одному Фролу дело было не под силу.
Теперь за неё взялись Николай с Кондратом.
Подошли деревенские мужики. В деревне так было заведено: помогать друг другу в большом деле. Никто особо не приглашал — увидели, что работа началась, пришли.
— Ну что, городские, крышу не забыли? — крикнул сосед Егор, подтаскивая доски.
Николай, уже стоявший на лестнице, улыбнулся:
— Руки помнят.
Молотки застучали, пилы завизжали. Дело запело.
Евдокия во дворе чистила картошку и всё поглядывала на крышу.
— Только бы не свалились, — бормотала она.
Лёля с Ольгой помогали мамане. Дети без устали находили себе развлечение.
Ольга искоса поглядывала на Николая. Он работал легко, уверенно, и в движениях его вдруг проступал деревенский парень, каким он был когда-то и которого она много лет назад полюбила. Сейчас два брата на родительской крыше делали одно дело, понимая друг друга без слов.
— Помнишь, как мы тут маленькими лазали? — спросил Николай Кондрата.
— Ты лазал. Я тебя снимал.
— Неправда.
— Правда. Ты ещё ревел, что вниз спускаться боишься.
Николай засмеялся:
— Врёшь.
— У матери спроси.
Снизу Евдокия сразу откликнулась:
— Всё правда! Ревел!
— Маманя! — возмутился Николай.
Все снова засмеялись.
В тот вечер все снова собрались за столом. Накрыли прямо на улице, народу было много.
— У тебя сегодня, как в колхозной столовой, — поддел Евдокию сосед.
— Так и работали чуть не всем колхозом, — ответила Евдокия.
Дети с радостью носились по двору. Петя учил Ваню пускать деревянную щепку в корыте с водой. Маша командовала:
— Это корабль! Нет, это мой корабль! Ваня, не топи!
Ваня смеялся так звонко, что Ольга каждый раз поворачивалась на звук. Лёля заметила и тихо сказала:
— Хорошо ему здесь.
Ольга кивнула.
— Я боялась, что он будет сторониться.
— Дети к теплу тянутся.
— Если верят, что оно не исчезнет.
Лёля посмотрела на неё внимательно и мягко сжала её руку.
— Теперь не исчезнет.
Ольга опустила глаза на Марусю, спящую у неё на коленях.
— Дай Бог.
Когда стемнело, и дети наконец уснули, Евдокия снова вышла на крыльцо.
На этот раз рядом с ней сел не только Фрол. Чуть дальше опустился Николай, потом Кондрат, потом Лёля с Ольгой вышли подышать. Полина, приехавшая ненадолго перед экзаменами, стояла у косяка и смотрела на звёзды.
Фрол тихо произнёс:
— Хорошо.
Никто не спросил, что именно.
Все знали.
Хорошо, что дом полон.
Хорошо, что братья рядом.
Хорошо, что дети спят за стеной.
Хорошо, что крыша починена, люди сыты, вечер тёплый, а над деревней — мирное небо.
Кондрат смотрел в темноту и думал, что такие вечера надо запоминать. Не потому, что знал будущее. Нет. Никто из них не знал. Но что-то в воздухе уже было особенное — хрупкое, предгрозовое. Будто сама жизнь, щедро накрывшая им стол, на мгновение замерла и дала передышку.
Евдокия, уставшая до ломоты в руках, вдруг улыбнулась.
— Вот бы всегда так.
Фрол вздохнул.
— Всегда не бывает.
— А ты не каркай.
— Я не каркаю. Я говорю: ценить надо, когда бывает.
Николай тихо откликнулся:
— Ценим, батя.
Кондрат добавил:
— Теперь ценим.
Лёля прижалась плечом к Ольге.
Деревня затихала. В полях темнела высокая трава, скоро ей предстояло лечь под косу. Верхний Лог жил, готовился к сенокосу, растил детей, чинил крыши, варил похлёбку, смеялся, спорил, любил.
Мироновы сидели на крыльце, усталые, сытые, счастливые.
И старый дом, накрытый новой поправленной крышей, держал их большой невидимой силой.
Продолжение.