У меня нет ни малейшей надежды быть понятным и поддержанным, да и ни малейшего желания тоже – потому что от того, поддержите ли вы меня или высмеете, моё мнение не зависит. Не зависит не потому, что я равнодушен к вашему (неравнодушен, порою до охватывающего меня отчаяния), а потому что моё уже не изменится.
Людям свойственно меняться, и по много раз, знаете, как проволоку переламывают – туда-сюда, но наступает такой момент, когда каким-то нутряным чувством понимаешь – всё, этот изгиб был последний, дальше – "хрусть". (Назвать, что ли сию, исповедь "Последний изгиб"?.. И прослезиться...) Так и человек – наступает момент последнего изменения, после которого уже всё, меняться некуда да и незачем. Возраст тут значения не имеет – его, как и количества сгибов, у всех отмерено по-разному.
Историю о том, как в первый раз, в пионерах-и-школьниках, смотрел фильм "Место встречи изменить нельзя", я тут где-то даже рассказывал, но, скорее всего, стёр. Шут с ней. Историю о том, как в первый раз, много лет спустя, читал повесть "Эра милосердия", по которой он снят, лень придумывать. Хотя помню – и желтизну страниц, и полумрак в комнате, помню точно где и приблизительно когда это было, что ещё надо для хорошей истории? Чуточку вдохновения и самоуверенности. Но чуточки-то и нет.
Второй раз я читаю сейчас эту повесть, как так получилось – не спрашивайте: см. предыдущий пункт. Читаю с непрекращающейся задней мыслью о том, что что Вайнеры вкладывали в неё определённый смысл, а Говорухин и Высоцкий (или даже Высоцкий и Говорухин) этот смысл выплеснули, и Вайнерам это не понравилось, а народу нашему, когда эта история всплыла, наоборот, понравилось очень.
Я, естественно, был сначала с народом. Хоть жизнь меня и помотала по интеллигентским малинам, но происхождение и первое воспитание всегда берут своё – не нравились мне никогда ни персонаж Гердта, ни сам Гердт, ни всё что вокруг да около. Когда в русском (по всем формальным признакам) произведении учить христианским ценностям начинает загримированный под немца еврей, невольно напрягаешься. "Скромнее надо быть... Среди народа", – помните, как шукшинский Глеб Капустин учил? (Там ведь только доля шутки, в рассказе "Срезал".)
В общем, в споре "Был ли прав Жеглов, подкинув Кирпичу кофелёк" я был всецело на стороне Жеглова, и Шарапов с его то ли избыточной, то ли вовсе неуместной совестливостью меня раздражал. Хотелось так прямо ему искать: "Чё, умный что ли?".
...И Варю "оживили" не только для того, чтобы народ не огорчать накануне рабочего дня, но ещё и потому, что, когда вайнеровская идея была выброшена, смерть Вари стала ни для чего не нужна, превратилась в тупую авторскую жестокость.
А выброшенная идея, наверное, состояла в следующем: "борьба добра со злом бессмысленна, если превращается в борьбу одного зла с другим"; "справедливость не отменяет милосердия"; "высшим законом, стоящими над всеми остальными законами, является любовь". Варю нам оставили – и мы переключились на Левченко.
Ну вот, я сейчас я дочитал до слов:
Я не смотрел в их сторону, только чувствовал, как жарко полыхало у
меня лицо от невыразимого стыда за то, что я принес этим людям столько горя. Я сидел, отвернувшись к окну, и, может, впервые в жизни думал о том, что власть над людьми - очень сильная и острая штука, и, может быть, именно тогда поклялся на всю жизнь помнить, какой ценой ты или другие должны заплатить за сладкие мгновения обладания ею...
Груздев кашлянул, и я повернулся к ним. Они стояли уже врозь и
смотрели на меня с бесконечным ожиданием и надеждой. Кивнув на тощий узелок, брошенный у двери, Груздев медленно спросил:
- Меня... что... в Бутырку... или... - Голос его предательски дрогнул,
он закашлялся, замолчал, только глаза впились в меня с мучительным
вопросом.
Мне захотелось встать, торжественно объявить ему постановление об
освобождении, но тут же устыдился этого желания - я ведь не награждал его свободой, она была его правом, его собственностью, которую мы походя, силой обстоятельств, силой своей власти отобрали, и гордиться тут было вовсе нечем. По-прежнему сидя, я просто сказал ему:
- Илья Сергеич, дорогой, я очень рад за вас - мы поймали Фокса,
настоящего убийцу... Вы свободны...
Дочитал – и скрутило. Вспомнил всех тех "нежизненных" советских киномилиционеров и следователей, которые именно так, "по Шарапову", вели себя в отношении подозреваемых (вспомнить хоть "Длинное, длинное дело" – фильм, в котором я больше рад за героя Янковского, чем за героя Леонова) – вспомнил и как-то стало горько и... беспомощно, что ли. Все те попытки "достучаться до сознательности" (не отказывая себе в малых радостях по эту сторону того света)...
Никогда я в этом не разберусь, не наградил Бог трудолюбием, но, как собачка, всё понимаю – понимаю, что так и было правильно, что жизнь до тех пор и движется, пока разность потенциалов есть. И нельзя сказать, что вот "по-жегловски" правильно, а "по-шараповски" неправильно, или наоборот. Для жизни оба нужны. А вот личной выбор, с кем вы, мастера клавиатуры, я сделал. Я не с Михал Михалычем Бомзе – этим Маниловым, Митей Ольшанским тогдашних дней. И не с Шараповым – нос не дорос ходить за линию фронта, ссыкливый слишком. Я с другим в меру положительным персонажем этой повести, с Груздевым Ильёй, который с женщинами вовремя не разбирается и пистолеты раскидывает. И как сразу себя не узнал? Удивительно.
Никого ничему не рассчитываю научить. Прежде чем учить, нужно принести жертву. Бог пожертвовал жизнью сына (пишу с маленькой буквы, чтобы меня поняли – сына, а не "Сына"). Но знаете, что? Будет херово. Опять. И я вам, жегловцы, этого никогда не прощу.
