Мамин голос в трубке был спокойным, будничным, так она просила подсказать, на какой полке стоит мука или куда делась квитанция за воду. Только мука тут была ни при чем.
– Инночка, – говорила мама, – я забыла свой адрес. Подскажи, пожалуйста.
Я села на кровати. За окном стояла ночь, фонарь бросал пятно на обои, где-то у соседей скрипнула фрамуга. Мама терпеливо ждала. Без паники, без слез. Просто: подскажи адрес. Как будто это нормально, забыть, где живешь…
Мне, конечно, и раньше казалось, что с ней что-то не так. Путала дни недели, называла вторник четвергом, ставила кефир в шкаф вместо холодильника.
Я списывала на возраст, на усталость. И списывала бы дальше, если бы не этот звонок.
Я быстро собралась, натянула мамину вязаную шапку, старую, колючую, связанную когда-то давно, еще крепкими, ровными петлями. До первой электрички сидела на кухне, грела руки о кружку, смотрела в темноту за окном.
Потом поехала.
***
Мама открыла сразу, будто стояла за дверью.
– Инночка, хорошо, что ты приехала. Я тут сварила суп, только забыла из чего.
На ней была ночная рубашка и старое пальто. Волосы, когда-то всегда расчесанные, светлые, мягкие, свалялись. Мама этого не замечала. В кастрюле плавала вареная картошка, кусок мяса и конфета. Карамелька. Мама смотрела на это с гордостью.
Я позвонила Борису.
– Борь, я у мамы. Она позвонила ночью, не могла вспомнить адрес.
– Ну и что? – брат говорил раздраженно. – Она вечно все путает. Помнишь, как она на даче забыла, где калитка?
– Это другое. Она суп из конфеты сварила.
– Инна, ну ты паникерша, ей-богу. Пожилой человек, бывает. Успокойся.
Борис был старше меня на шесть лет. Он жил рядом с мамой через мост, ехать ерунда. Широкий, приземистый, он говорил громко, категорично, привык, что слово его последнее. «Я лучше знаю» – присказка, которую я слышала с детства.
– Приезжай завтра, – попросила я. – Посмотри сам.
– Завтра не могу. На неделе заеду.
Он положил трубку. Я стояла в маминой прихожей, среди знакомых запахов, старая обувь, нагретые батареи, крем, которым мама мазала руки. На полке у вешалки стояли тапки Бориса, клетчатые, с вытертыми задниками. Я провела пальцем по подошве. Палец стал серым.
Пыль была плотная, слежавшаяся, накопившаяся не за неделю. Подумала: ладно, он занят. Мужик, ему неудобно с этим. Приедет, увидит, поймет.
Расчесала маме волосы, сварила нормальный суп, с морковкой и вермишелью, проверила, все ли выключено, закрыла окна. Мама сидела на кухне, смотрела, как я навожу порядок, и улыбалась. Будто маленькая девочка, к которой пришла старшая сестра.
Сидя в электричке, я уткнулась лбом в стекло. На соседней лавке женщина ругала кого-то по телефону:
– А я-то что могу? Он же сын, пускай он и возится!
Я отвернулась к окну и стала смотреть на столбы.
***
Борис не приехал ни на следующий день, ни через три дня, ни через неделю. Я звонила, он сбрасывал. Перезванивал вечером, коротко, на ходу:
– Все нормально? Ну и ладно.
Я приехала к маме снова, для чего мне пришлось отпроситься с работы. Открыла дверь своим ключом, вошла и первое, что почувствовала, – запах газа. Не сильный, но достаточно отчетливый для того, чтобы почувствовать тревогу. Конфорка на плите была повернута до середины, газ тихо шипел, без огня. Окно закрыто. Мама сидела в комнате перед телевизором, смотрела в черный экран и кивала, будто соглашалась с кем-то невидимым.
Я выключила газ, распахнула окно, села на табуретку прямо в кухне. Запах уходил медленно, я сидела и ждала, пока перестанут дрожать пальцы.
Позвонила Борису.
– Борь, тут газ. Конфорка была включена, без огня. Мама даже не заметила.
– Ну, выключила ведь? Значит, все нормально. Не накручивай, Инна. Я лучше знаю, у нее так бывает.
– Нет, Борь. Не бывает. И не бывало никогда.
– Ты драматизируешь. Я у нее на днях был, все в порядке.
«На днях». Я посмотрела в прихожую, на полку с обувью. Тапки стояли на том же месте. Пыль на подошвах никуда не делась, я не стирала ее специально.
Борис не приходил. Борис врал.
– Тапки твои в пыли, – сердито выговорила я. – Не ври мне.
Он замолчал, а потом раздраженно буркнул:
– Ты что, следишь за мной? Тапки она проверяет… Инна, займись делом.
И бросил трубку.
Я сидела на кухне, слушала, как из комнаты доносится мамин голос, она разговаривала с выключенным телевизором. Спрашивала:
– А что потом было? Расскажите.
Тихо, вежливо, с интересом. Как нормальный человек нормальному собеседнику.
На обратном пути напротив меня сели две женщины с сумками на колесиках. Одна рассказывала другой:
– Забрала свекровь к себе. Сын-то, Лешка, бросил, ему некогда, у него важные дела. А свекровь к соседям ходила в тапочках, здоровалась со всеми по три раза. Я забрала, потому что больше некому.
Я уставилась в стекло. За стеклом мелькали столбы, заборы, платформы с оторванными расписаниями. Подумала: нет, у нас не так. Борис же не Лешка какой-нибудь. Просто занят.
Только в это я сама уже не верила.
***
Через неделю я снова была у мамы. Привезла продукты – крупы, макароны, масло, печенье, которое мама любила. Разложила по полкам, подписала контейнеры фломастером – «ГРЕЧКА», «РИС», «САХАР» – крупно, чтобы мама видела.
Мама ходила за мной из комнаты в комнату, трогала подписи пальцем, кивала. Потом остановилась у полочки в ванной, посмотрела на расческу с деревянной ручкой и удивилась:
– А это чье?
Расческа была ее собственная. Купленная когда-то в Коломне, когда она приезжала ко мне в гости. Я молча расчесала ей волосы. Мама закрыла глаза и тихо молвила:
– Ой, как приятно… Спасибо! А вы кто?
Я не стала ничего говорить. Продолжала расчесывать, медленно, от макушки к концам, как мама расчесывала меня когда-то.
Вечером позвонил Борис. Голос был деловой, напористый, будто звонил коллеге.
– Слушай, Инна, я тут подумал. Мама одна в двушке, район хороший. Я узнавал, ее можно неплохо сдавать. Ну, когда она совсем... Ну, ты понимаешь. Она ведь уже не соображает.
Я еще держала в руке расческу. Мамину расческу, которую мама не узнала.
– Ты о чем сейчас, Боря?
– О практичных вещах. Ты мотаешься туда-сюда, я тоже не могу постоянно. Может, определить ее куда-нибудь, а квартиру пока...
– Определить?
– Ну, есть пансионаты. Нормальные, не то что раньше.
Я слышала, как он жует. Ужинал, наверное. Жевал и прикидывал, за сколько можно сдать мамину двушку. Мама сидела рядом в кресле, гладила подлокотник и тихонько напевала. Она любила петь, когда была здоровой, теперь тоже пела, только слова путала, и мелодия расплывалась, как акварель по мокрой бумаге.
Я положила расческу. Вышла в прихожую. На тумбочке у двери лежала записка от соседки, сложенная вдвое. Я сперва не обратила на нее внимание, но сейчас развернула.
Написано было так:
«Инна, ваша мама вчера вышла на лестницу в халате и не могла найти квартиру. Я завела ее обратно. Борису звонила – не берет трубку. Позвоните мне. Рита, соседка напротив».
***
Я сложила записку и убрала ее в карман. Постояла в прихожей, глядя на тапки Бориса, клетчатые, пыльные, никому не нужные.
Потом вернулась в комнату, посмотрела на маму. Она сидела, поджав ноги, маленькая, сутулая, в пальто поверх ночной рубашки. Напевала. Мама, которая когда-то вела за собой семью, которая варила варенье. Банки в кладовке стояли подписанные ее аккуратным почерком.
Наклейки первых лет были ровные, с одинаковым наклоном букв, а последние – кривые, поползшие… Мама больше не была собой.
Я набрала номер слесарной службы.
– Мне нужно поменять замок. Входная дверь, можно сегодня?
– Сегодня поздно, – отозвался мужчина. – Завтра с утра приедем.
– Хорошо. Завтра с утра.
Я переночевала у мамы. Утром пришел слесарь, поменял замок. Я расписалась в квитанции, получила два ключа. Оба положила к себе в сумку. Потом написала Борису: «Маму я забрала к себе. Замок в квартире поменяла. Ключ у меня. Когда захочешь быть сыном – позвони».
Собрала мамины вещи, теплые кофты, тапки, рубашки, расческу с деревянной ручкой. Сняла с полки фотографию: мама молодая, с длинными светлыми волосами, смеется, а мы с Борисом, дети, висим на ней с двух сторон. Руки у мамы на фотографии сильные, загорелые. Не такие, как сейчас.
Мама послушно надела кофту, застегнулась не на те пуговицы, взяла меня за руку. Мы вышли.
***
С этих пор мама живет у меня. Я договорилась на работе, перешла на удаленку. Начальник, слава богу, оказался человеком. Мама ходит по квартире, трогает стены, заглядывает в шкафы, спрашивает:
– А мы тут давно?
Я отвечаю:
– Давно, мам.
Она кивает и идет дальше.
Борис звонил. Сначала часто, грозил, говорил, что не имею права. Потом все реже. Рита передает приветы через общих знакомых. Спрашивает, как мама.
Мама иногда узнает меня. Иногда нет, называет Катей, так звали ее сестру, ушедшую давно. Но колючую вязаную шапку узнает всегда.
С братом мы так и не поговорили нормально. Он грозится подать на меня в суд, я готовлюсь. Но все еще надеюсь на то, что в нем наконец проснется сын.
Только вот, не напрасно ли я надеюсь?