Тридцать лет она мечтала поехать на море одна, а когда наконец поехала, первые два дня мечтала уехать обратно.
В пансионате не было плохо. «Чайка» в Лазаревском оказалась ровно такой, какой полагается быть пансионату за эти деньги. Облупленные стены корпусов, столовая с пластиковыми подносами, на которых расползались кольца от стаканов с компотом. И дорожка к морю через кипарисы, узкая, в трещинах, с полустертой разметкой «К пляжу →».
Нормально, даже мило, если не придираться.
Зое было пятьдесят два, и она развелась четыре месяца назад.
Надо сказать, развод был тихий. Не скандальный, не судебный, просто Олег однажды за ужином сказал:
– Зой, ну какой смысл?
И сказал это таким будничным голосом, каким обычно просил передать соль. Она кивнула. Тридцать лет, двое взрослых детей, квартира на Посадской в Коломне, через два дома от кремлевской стены. Все это поделили за неделю, спокойно, почти вежливо. Как бухгалтерию закрыли.
А путевку ей всучила Лариса, младшая сестра. Лариска жила в Туле, уехала туда после свадьбы, осела, работала в агентстве недвижимости и оттуда командовала всеми.
– Поезжай, – велела. – А новую жизнь я оплатила, не спорь.
Зоя спорить не стала. Она вообще тридцать лет ни с кем не спорила, сначала с Олегом, потом с Лариской, потом с начальницей в пекарне на Зайцева, куда вставала в четыре утра замешивать тесто на калачи.
Зоя хотела, чтобы Лариса поехала с ней. Вернее, нет, не хотела, но думала, что так будет правильно, потому что одной ей было страшно.
Не в том смысле, что опасно, а в том, что она не помнила, как это – быть одной. Лариса отказалась:
– Тебе надо одной, понимаешь? Одной.
И так решительно это произнесла, что Зоя снова кивнула.
В первый день она доехала из Коломны до Лазаревского поездом до Москвы, потом самолетом, потом автобусом. Чемодан застрял в дверях автобуса, водитель выругался, и Зоя тащила его по ступенькам с таким лицом, будто извинялась за то, что вообще существует. Заселилась, разложила вещи аккуратно, по полочкам, как дома.
Футболки стопкой, крем от загара, два романа в мягких обложках и вязаная шапка. В зеркале над раковиной отразилась хрупкая, тонкокостная женщина с черными волосами до лопаток, стянутыми в хвост, и шрамом на подбородке.
Она упала с велосипеда в детстве и с тех пор привыкла прикрывать его рукой при разговоре.
Шапка была старая, растянутая, цвета перезрелой сливы, и Зоя возила ее с собой двадцать восемь лет. С первой их с Олегом поездки в Анапу, когда им было по двадцать четыре и все еще казалось, что так будет всегда.
На ужин давали гречку с подливой, салат из свежих огурцов и хлеб, белый, магазинный, мягкий. Зоя сидела за столом одна, среди семейных пар и шумных компаний, ковыряла вилкой гречку маленькими ловкими пальцами.
У нее были руки пекаря, привыкшие к тесту, а не к курортному безделью. Зоя украдкой разглядывала соседей, стараясь не встречаться ни с кем глазами. Потом вернулась в номер, включила телевизор, выключила, легла и до полуночи слушала, как за стеной кто-то негромко смеется.
Второй день был похож на первый, но чуть легче. Зоя дошла до пляжа, каменистого, жесткого, с волнорезом справа и ларьком чурчхелы слева. Расстелила полотенце, села, и камни тут же впились в бедра через ткань. Море шуршало галькой, ровно, мерно, как будто кто-то пересыпал крупу из ладони в ладонь. И Зоя минут двадцать просто смотрела на воду, пока не поняла, что можно никуда не торопиться.
Не надо варить борщ к шести, не надо спрашивать «тебе налить еще?» и ждать ответа, которого не будет.
Она выдохнула, шумно, всем телом, и прикусила губу, чтобы не улыбнуться. Чему улыбаться-то? Пятьдесят два года, развод, пансионат за Ларискины деньги, вязаная шапка из прошлой жизни. Но улыбка все-таки пролезла, маленькая, кривоватая, больше похожая на гримасу. И Зоя ее не прогнала.
На третий день он появился.
Зоя шла привычным маршрутом – корпус, столовая, дорожка через кипарисы, от которых тянуло горьковатым и теплым, – и увидела на скамейке у входа человека с книгой. Мужчина сидел, чуть ссутулившись, и читал, подставив лицо утреннему солнцу. Невысокий, узкий в плечах, на такого никогда не оглянешься в толпе.
Рубашка полотняная, навыпуск, мятая так, будто он в ней и спал. Темные волосы с сединой на висках, и рот – тонкие губы, плотно сжатые, как у человека, привыкшего молчать больше, чем говорить.
Зоя прошла бы мимо, если бы не обложка.
Желтая, с черными буквами, знакомая до дрожи – «Три товарища», Ремарк. Она эту обложку узнала бы из тысячи, потому что точно такая же стояла у них с Олегом на полке в первый год. Они читали вслух по вечерам, Олег за Робби, она за Пат. И это было, пожалуй, самое счастливое, что осталось от тех тридцати лет.
Потом книга куда-то делась. Как и все остальное.
– Ремарк? – вырвалось у нее, прежде чем она успела подумать.
Мужчина поднял голову. Глаза у него были серые, внимательные, чуть удивленные, будто он не ожидал, что кто-то заговорит.
– Ремарк, – он улыбнулся краешком губ. – Вы тоже читали?
Зоя остановилась. В голове пронеслось «уйди, не лезь, зачем тебе это», но ноги уже сами повернули к скамейке.
– Читала. Давно. Сто лет назад.
Он подвинулся, и она села на краешек, не расслабляясь, сумку прижав к боку. Книга лежала у него на колене, и Зоя заметила: корешок был гладкий, не продавленный. Новая, явно только что из магазина.
– Ну, – подумала она, – может, только купил, бывает же.
– Дмитрий, – представился он и протянул руку.
Рука была сухая, пальцы длинные, не рабочие руки, не как у Олега с его вечными заусенцами от инструментов.
– Зоя.
Тут вот что важно: Зоя не относилась к женщинам, которые легко шли на знакомство. За тридцать лет брака она разучилась разговаривать с чужими мужчинами. Да, собственно, и не умела никогда. Но Дмитрий говорил так, что молчать было невозможно. Он не болтал, наоборот, говорил негромко, длинными фразами, словно привык, что его перебивают, и старался успеть высказаться, пока дали.
Рассказывал про Ремарка, про «Триумфальную арку», которую считал лучшей, а не «Три товарища». И с ним можно было не соглашаться, он не обижался, только щурился и кивал.
На обед они пошли вместе. Просто так получилось, поднялись со скамейки одновременно, и Дмитрий спросил:
– Вы тоже в столовую?
Зоя молча пристроилась рядом, хотя обычно обедала позже, чтобы не толкаться в очереди.
В столовой давали рыбу – жареный минтай с картофельным пюре и компот из сухофруктов. Дмитрий ел аккуратно, ножом и вилкой, не торопился. Рассказал, что работает риелтором в Туле, что разведен давно, четыре года, что дети взрослые и живут своими жизнями.
Зоя слушала и ловила себя на том, что перестала перечислять предметы вокруг. Это у нее была привычка, когда нервничала: «ну вот, поднос, стакан, салфетница, вилка». Считалочка, чтобы держаться.
Он замолчал, посмотрел на нее:
– Коломна – красивый город. Был там однажды, – обронил он и тут же перевел разговор на Ремарка.
Зоя не обратила внимания. Вернее, обратила, мелькнуло где-то на краю сознания: она ведь ему не говорила, откуда она. Или говорила? Нет, точно нет. Они только час как познакомились. Но додумать не успела, Дмитрий спросил, какое место в книге она любит больше всего, и Зоя начала рассказывать про ту сцену, где Робби и Пат едут ночью. И все вокруг забылось.
Вечером они сидели на волнорезе. Дмитрий принес два стаканчика чая из автомата у столовой, горячие, мутные, с привкусом пластика. Зоя грела руки о стаканчик и смотрела на темное море, и ей было хорошо.
Просто хорошо, без оговорок, без «но».
– У вас есть сестра? – спросила она, сама не понимая зачем.
– Нет, брат только, в Воронеже.
– А у меня сестра Лариса. Она мне эту путевку подарила.
Дмитрий дернулся, совсем чуть-чуть, как будто стаканчик обжег пальцы. Или ей показалось.
– Хорошая сестра, – проговорил он и отпил чаю.
Потом были еще три дня, и все они были похожи на этот первый. Утром – завтрак вместе, каша с маслом и кофе, жидкий, столовский. Потом прогулка к пляжу. Дмитрий читал вслух тем же негромким голосом, и Зоя ловила себя на том, что закрывает глаза и слушает, как когда-то слушала Олега.
Только Дмитрий читал по-другому, медленнее, с паузами, иногда вставлял свои комментарии.
– Вот тут Ремарк перебрал, а? – он поднял голову от страницы и прищурился.
– Где перебрал?! – возмутилась Зоя. – Это лучшее место во всей книге!
– Ну, может, – он щурился и не спорил. – Вам виднее, вы же давнишняя поклонница.
А между прочим он и цитировал невпопад, мог посреди разговора о погоде выдать фразу из Довлатова или из Бродского, Зоя сначала терялась, а потом привыкла. Это было даже трогательно, как будто он таскал в голове библиотеку и не всегда попадал на нужную полку.
На шестой день, а Зоя считала дни, хотя старалась не считать, они сидели на той скамейке у кипарисов, и Дмитрий положил книгу между ними. Зоя взяла ее, полистала.
Страницы пахли типографской краской, а не тем запахом, чуть затхлым, чуть сладковатым, который бывает у книг, прочитанных не раз.
– Вы ее раньше не читали, – вдруг поняла Зоя. – Она совсем новая.
Дмитрий замолчал на секунду.
– Нет, – признал он. – Купил перед поездкой. Давно собирался, вот и собрался.
И Зоя ему поверила. Потому что хотела поверить.
Это случилось на седьмой день после обеда.
Они сидели на скамейке, на их скамейке, как Зоя уже мысленно ее называла, хоть и ругала себя за это. Дмитрий встал, чтобы сходить за кофе в столовую.
– Подержите, – и он положил телефон на скамейку рядом с ней. – Карманы дырявые, потеряю.
Зоя взяла, ну, не взяла, а просто накрыла ладонью. Телефон лежал экраном вверх, обычный, в потертом чехле. Она на него и не смотрела, сидела, щурилась на солнце, перебирала бахрому шапки, которую стянула с головы и держала на коленях.
Экран загорелся сам. Вздрогнул, как от щелчка, и высветил уведомление:
«Лариса АН: Ну как там моя сестрица? Привыкает?»
Зоя прочитала, перечитала и в первую секунду не поняла, как если бы буквы были на чужом языке.
Лариса АН – Лариса, агентство недвижимости. Ее Лариска.
«Ну как там моя сестрица?»
Лицо обожгло, щеки, лоб, даже уши запылали разом. Зоя сжала шапку в кулаке, и пальцы побелели. Все – книга, «Коломна – красивый город», дерганье при имени Ларисы, корешок, который не был продавлен, потому что книгу купили специально, по подсказке.
Все встало на свои места. Не как пазл, а как приговор.
Его прислала Лариса.
Он знал, какую книгу взять, знал, в каком пансионате она живет, знал, откуда она. Все знал с самого начала.
Зоя встала. Колени не гнулись, будто их заклинило. Положила его телефон на скамейку, аккуратно, как лежал. И пошла к корпусу быстрым шагом, глядя прямо перед собой.
В номере она побросала вещи в чемодан, футболки, крем, романы, все вперемешку, не по полочкам, а как попало. Руки тряслись. Не от страха – от злости. Тридцать лет за нее решали: Олег решал, куда ехать, Лариска решала, что ей надо, начальница решала, когда выходить в смену.
И вот она впервые поехала одна – одна! – а оказалось, что и тут за нее все устроили. Подобрали мужчину, подсунули книгу, как наживку на крючок. Что дальше? Свадьбу тоже Лариска организует?
Она застегнула чемодан, натянула шапку, ту сливовую, из прошлой жизни, и вышла.
Автобус до Лазаревского ходил каждые сорок минут. Зоя стояла на остановке с чемоданом, когда услышала шаги за спиной.
– Зоя.
Она не обернулась.
– Зоя, подождите.
Дмитрий обошел ее и встал напротив, запыхавшийся, в одной майке, как будто выскочил, не успев одеться. Волосы прилипли ко лбу, рот кривился, будто он не мог подобрать первое слово.
– Вы видели сообщение, – он не спросил, а констатировал.
Зоя смотрела мимо него на дорогу.
– Я могу объяснить.
– Не надо.
– Лариса попросила, – выдохнул он. – Да. Она попросила. Сказала, сестра одна едет, впервые за тридцать лет, ей плохо, присмотри. Книгу – да, она подсказала, какую купить. И пансионат она знала, потому что сама путевку покупала.
Зоя молчала. Челюсть была стиснута так, что заныли зубы.
– Я поехал, потому что мне тоже было все равно, – продолжил он тише, и голос у него стал глуше, как будто слова приходилось выталкивать. – Лариса сказала: «Ты сам такой же, поймешь». И я поехал. Потому что она права, я такой же. Четыре года один, квартира, работа, снова квартира, а по вечерам – книжки, потому что разговаривать не с кем.
Он замолчал, провел ладонью по лицу и зажмурился на секунду.
– На второй день я хотел уехать. Чувствовал себя подсаженным, как утка на охоте. Думал, какого черта я это делаю? Но потом вы рассказали про ту сцену, где Робби и Пат едут ночью, и у вас дрогнул голос. И я понял, что мне уже все равно, кто меня послал. Потому что дело не в Ларисе и не в книге, а в вас.
Зоя наконец посмотрела на него. Лицо у него было растерянное, немолодое, с этой сединой на висках, с морщиной поперек лба, совсем не похожее на лицо человека, который врет.
Но она ведь и Олегу верила. Тридцать лет.
Автобус показался из-за поворота, белый, пыльный, с табличкой «Лазаревское – Центр», затормозил у остановки. Двери открылись с пневматическим вздохом.
Зоя посмотрела на автобус, потом на чемодан.
Она стянула шапку с головы, а потом сделала глубокий вдох через нос, медленно, как перед нырком.
Двери автобуса закрылись.
Зоя подняла чемодан и пошла обратно по дорожке через кипарисы, к корпусу. Не к Дмитрию. К номеру с телевизором, к гречке с подливой, к каменному пляжу с волнорезом. автор Даяна Мед