Кухню Люба переделывала три года. Теперь она сидела на этой кухне одна и думала, что кран все-таки надо было брать другой.
Не то чтобы этот был плохой. Кран как кран, немецкий, с выдвижным шлангом, удобно мыть противни. Но вот тот, серебристый, матовый, казался ей каким-то правильным. А она тогда пожалела четыре тысячи и взяла этот. И теперь, когда включала воду, каждый раз вспоминала тот, другой.
Смешно, конечно. Пятьдесят два года, ведущий технолог на кабельном заводе, зарплата сто восемьдесят тысяч – и горюет из-за крана. Но горевать из-за крана было как-то проще, чем из-за всего остального.
Квартира была двухкомнатная, третий подъезд, четвертый этаж. Когда-то здесь жили вчетвером – она, Матвей, Артем с его разбросанными кроссовками и кошка Пуговка, которая давно уже на радуге.
Теперь – одна Люба, ее часы на запястье и привычка разговаривать вслух с чайником.
– Ну, закипай уже, – велела она чайнику и щелкнула застежкой на браслете.
Часы были хорошие, швейцарские, она купила их себе на пятидесятилетие. Продавщица смотрела с уважением, а Люба думала только о том, что их некому показать.
***
В пятницу Артем не позвонил. Обычно он звонил по пятницам, мямлил что-то про работу, делал паузы, потом говорил «ну ладно, мам, давай» и вешал трубку. Разговор длился минут семь, и Люба знала, что этих семи минут ей хватит до следующей пятницы. А тут тихо.
Она посмотрела на телефон, подвинула его ближе к себе, но набирать сына не стала. Двадцать восемь лет парню, живет своей жизнью. Не надо его дергать.
Вместо Артема позвонила Роза.
– Слушай, а давай посидим в субботу? – затараторила она без предисловий. – Там будет один знакомый с другом, нормальные мужики, разведенные, не пьющие. Ну, почти не пьющие. Пойдем?
Роза была бывшая диспетчер с кабельного, уволилась два года назад и с тех пор занималась двумя вещами: своим огородом и чужими личными жизнями. Округлая, мягкая, с рыжими кудрями, которые торчали в разные стороны, как у клоуна, и с курносым носом в веснушках.
Кофты она носила исключительно яркие, канареечные, малиновые, бирюзовые, и в каждой выглядела так, будто собралась на детский утренник.
– Роз, я не хочу, – Люба поджала губы.
– Любка, ну что ты?! Посидим, поболтаем. Я же не на свидание тебя тащу. Просто посидеть.
Люба посмотрела на кухню. На чистую столешницу, на пустой стул, который стоял напротив, на чайник, который закипел и выключился. Квартира молчала.
– Ладно, – выдохнула она. – Во сколько?
***
Кафе было типичное, а-ля «привет из нулевых». Меню тут не менялось лет десять.
Роза уже сидела за столом. Рядом с ней – двое мужчин. Один крупный, лысый, в свитере, молчаливый. Второй мелкий, жилистый, с пепельными волосами, зализанными назад. Даже на субботние посиделки в кафе он пришел, как на собеседование.
Обветренные губы, быстрый взгляд, оценивающий, как у человека, который привык смотреть в зеркала заднего вида.
– Герман, – представился он и привстал.
Люба тоже представилась и села. В кафе пахло подгоревшим маслом и чем-то сладким, ванильным, видимо, пекли блины на кухне. Роза немедленно начала суетиться с меню, листать страницы, которые знала наизусть, и тараторить про салаты.
Первые полчаса прошли нормально. Герман расспрашивал Любу, чем она занимается, есть ли дети. Сам он был водителем автобуса, двадцать лет за рулем. Разведен, двое детей, живет сейчас один.
Говорил он быстро, перебивал, но не зло, скорее по привычке, как человек, который привык, что его не слушают, и торопится сказать побольше, пока не перебили.
– Ну вот я тебе скажу, – начинал он каждую вторую фразу, и Люба каждый раз чуть заметно поджимала губы.
А потом Роза решила помочь.
– Любка у нас технолог на кабельном! – Роза аж выпрямилась на стуле. – Ведущий! Сто восемьдесят получает. И квартира своя, двушка. Сама все, без мужиков.
Люба посмотрела на нее. Роза улыбалась искренне, широко, не понимая, что только что сделала.
Герман замолчал. Не сразу, сначала дожевал, положил вилку, вытер губы салфеткой. Потом откинулся на стуле и посмотрел на Любу другими глазами, оценивающими, колючими. Секунду назад он был мужик за столом, который старался понравиться, а теперь стал мужик за столом, которому нечего предложить. И который это понял.
– Сто восемьдесят, – повторил он. – Ну, неплохо.
– А че, нормально, – подхватил лысый в свитере и хмыкнул. – Мне бы так.
Герман промолчал. Помешал сахар в остывшем чае и стал смотреть в окно. Потом заговорил – не с Любой, а как бы вообще, в пространство.
– Женщины сейчас, конечно, другие стали. Сильные, самостоятельные. Квартиры свои, зарплаты. А мужику что? Мужику-то куда деваться?
– Слушай, ну… – начал лысый, но Герман перебил.
– Нет, ну правда. Вот приходишь к такой женщине – у нее все есть. Кран немецкий, плитка итальянская. А ты что принесешь? Свои шестьдесят тысяч и комнату в коммуналке?
Он не кричал. Даже не злился, просто констатировал, и от этого было хуже. Люба сидела и чувствовала, как пальцы сами потянулись к солонке, передвинули ее сюда, потом обратно.
– Тебе бы, Люб, кого попроще найти, – проговорил Герман и посмотрел ей в глаза. – Серьезно. Попроще, поскромнее. А то с такими запросами...
Он не договорил, только пожал плечами и потянулся к своему чаю. Лысый в свитере хмыкнул и добавил негромко:
– Ну это он загнул, конечно. Но вообще, непросто, когда женщина больше зарабатывает. Непривычно как-то.
Люба крепко сжала губы, чтобы не видно было, как нижняя дрогнула, и медленно поднялась из-за стола. Взяла сумочку, достала из кошелька пятьсот рублей и положила рядом с тарелкой.
– Люб, ты куда? – Роза подхватилась. – Подожди, ну что ты!
– Спасибо за вечер, – обронила Люба и пошла к выходу.
Она шла быстро, через зал, мимо официантки, мимо барной стойки с искусственными цветами. Не оборачивалась. На улице было холодно, сентябрь уже чувствовался, и Люба застегнула куртку до подбородка, хотя обычно ходила нараспашку. Ноги несли ее к остановке.
Она шла и чувствовала, как внутри, где-то между ребрами, сидит что-то тяжелое и горячее, как будто она проглотила камень.
***
Дома она не стала включать свет в коридоре. Разулась, прошла на кухню, села на свой стул, единственный, который был в квартире по-настоящему ее, потому что второй был Матвея, хотя Матвея не было уже двенадцать лет.
«Попроще».
Слово не отпускало.
Люба включила чайник и уставилась в окно. Она не мечтала о мужчине, не ходила по сайтам знакомств, не просматривала анкеты, не представляла себе идеального спутника. Она просто жила: ездила на работу, по субботам уборка, по воскресеньям рынок. Раз в год море, одна, десять дней, загар, книжки, экскурсии.
Жизнь была полная. Жизнь была удобная. Жизнь была одинокая, но Люба давно перестала воспринимать одиночество как проблему.
А теперь «попроще»…
Телефон зазвонил, когда она уже легла. На экране высветилось: «Артем».
– Мам, привет, – раздался его голос, сонный и виноватый. – Я вчера не позвонил, прости. Работа, задержался. Ты как?
– Нормально. Ты-то как?
Артем начал рассказывать длинно, с паузами. Что-то про нового начальника, про кофемашину, которая сломалась в офисе, про то, что хозяйка квартиры поднимает аренду. Сын не спрашивал, сколько она зарабатывает. Не оценивал ее квартиру. Не говорил «попроще».
Он просто звонил, потому что ему нужно было позвонить маме, и мама – это она, Люба, со всей своей зарплатой и немецким краном.
– Мам, а ты макароны по-флотски как делаешь? С луком или без?
– С луком, – Люба чуть улыбнулась. – Обязательно с луком. И морковку на мелкой терке, немного.
– А, точно. Я все время забываю.
Артем промямлил «ну ладно, мам, давай» и повесил трубку. Семь минут. Она положила телефон на тумбочку и какое-то время лежала в темноте.
Матвей ушел двенадцать лет назад, в сорок Любиных лет. Артему тогда было шестнадцать – экзамены, девочки, а тут отец собирает сумку. Матвей не скандалил и не изменял, во всяком случае, Люба так и не узнала об этом.
Он просто однажды сел напротив нее на этой же кухне и выдавил:
– Мне с тобой неуютно стало.
Люба тогда не заплакала. Она вообще редко плакала, не умела, что ли. Только губы сжала и сухо поинтересовалась:
– Это из-за денег?
Матвей отвел глаза. Он к тому времени уже три года работал на полставки, а Люба доросла до старшего технолога и тянула на себе ипотеку, репетиторов сына и даже свекровь с ее дачей. Матвей уверял, что дело не в деньгах. Но дело, конечно, было в деньгах, вернее, в том, что они значили. Он не мог быть мужем женщины, которая зарабатывала втрое больше. Не мог – и все.
«Неуютно». «Попроще». Одно и то же, только разными словами. Мужчины менялись – Матвей, потом случайный Олег, который продержался полгода, потом никого, потом вот этот Герман за столом в кафе.
А слова оставались те же.
Кстати, вот что забавно: никто ни разу не произнес «ты молодец». Никто из них. Ни Матвей, ни Олег, ни Герман. Ни один мужчина-ровесник за все эти годы не посмотрел на нее и не похвалил. Ты одна подняла сына, выплатила квартиру, дослужилась до ведущего технолога на заводе с тремя тысячами человек. Молодец. Вместо этого «попроще». Как будто все, что она построила, было не достижением, а помехой.
А может, они и правы? Может, ей действительно надо быть попроще? Не ведущий технолог, а просто женщина. Не сто восемьдесят тысяч, а… Господи, да какая разница, сколько.
Может, если бы она зарабатывала шестьдесят, как Герман, он бы сидел сейчас рядом с ней на этой кухне. И ей бы не приходилось разговаривать с чайником.
Люба перевернулась на бок и подтянула одеяло. Нет. Ерунда. Если бы она зарабатывала шестьдесят, она бы не сидела на этой кухне, потому что этой кухни бы не было. Не было бы плитки, столешницы, крана – ни немецкого, ни того, серебристого. Не было бы оплаченных репетиторов, не было бы моря в августе. Были бы долги, подработки, тревога.
Она привыкла решать сама. Привыкла, что помощи ждать не от кого, что мастеру надо позвонить самой, что батареи к зиме она проверит сама. Что протечку на потолке она тоже ликвидирует сама, через управляющую компанию и три скандала.
Привыкла, но теперь не знала, есть ли в этой привычке щель, куда мог бы поместиться другой человек. Может, и нет.
***
Утром Люба встала в шесть тридцать, как и всегда. Умылась, позавтракала. За окном просыпался двор: во дворе заурчал мусоровоз, на первом этаже хлопнула дверь, чья-то собака залаяла и тут же замолчала.
Люба посмотрела на кухню. На свою кухню. Плитка лежала ровно, столешница блестела, даже кран, ну да, не тот, но все равно хороший кран, удобный, работает исправно, даже кран был на своем месте. Все было на своем месте.
Телефон мигнул, пришло сообщение от Розы. «Любочка, прости, я не подумала. Ты же знаешь, я хотела как лучше. Позвони мне, ладно?»
Люба прочитала и отложила телефон. Обида уже прошла, осталось только чувство, что долго шла по грязной дороге и наконец дошла. Просто не знала, что говорить. Что Роза виновата? Роза не виновата, она хотела как лучше. Что Герман плохой? Герман не плохой, Герман напуганный. Что она сама неправильная?
Застежка щелкнула привычно и негромко. Часы обхватили запястье, и Люба посмотрела на циферблат – почти семь. Пора на маршрутку.
Сумка, ключи, выключить свет на кухне. У двери она остановилась и обернулась. Кухня была тихая и чистая. Ее кухня. Ее кран. Ее столешница. И если это «слишком», ну, значит, слишком.
А потом ей вдруг подумалось про одиночество. Сейчас-то ей нормально, но потом… Кто его знает.
Всю дорогу до остановки Люба размышляла о том, что теперь, пожалуй, будет скрывать от новых знакомых свою зарплату.
Профессор Галина Ивановна тридцать лет железной рукой правит семьей, а рождение долгожданного внука встречает вовсе не с любовью. Не в силах вынести мысль о «чужой крови», она вынуждает сына потребовать у жены кое-что сделать. Что окажется страшнее, правда, которая вскроется, или сама готовность бабушки разрушить чужое счастье?