Дом на Спартаковской, 16 — из тех московских строений, что не сразу открываются случайному прохожему. Он словно бы умышленно отступает вглубь времени, пряча свою подлинную суть за разномастными наслоениями эпох. И только внимательный взгляд, скользнув по неорусскому узорочью фасада, по тяжелым сводам первого этажа, может уловить отголоски давно отзвучавших голосов. Это дом-палимпсест: здесь каждый новый владелец не просто надстраивал и расширял, но вписывал собственную судьбу в кирпичную летопись, оставляя потомкам право разгадывать ребусы прошлого.
Говорят, иные дома обладают свойством накапливать время. Оно не утекает здесь сквозь пальцы, а оседает плотными слоями на стенах, подобно тем самым штукатурным пластам, что счищают реставраторы. Под поздней краской обнаруживается лепнина, под лепниной — кладка, а под кладкой — та самая субстанция, которую принято называть памятью места. Дом на бывшей Елоховской, а ныне Спартаковской, удерживает в себе эту память с цепкостью, достойной его именитых обитателей.
Первое имя, всплывающее в архивных документах, — купец второй гильдии А. А. Емельянов . В 1816 году ему уже принадлежал двухэтажный каменный дом на этом участке, и можно предположить, что возведен он был еще раньше. Время было неспокойное, наполеоновское нашествие оставило Москву в руинах, и восстановление города только начиналось. Купец Емельянов, чье состояние, вероятно, зиждилось на торговле, строил добротно, на века. Его дом — та самая правая часть здания, что и сегодня выделяется массивными стенами и сводчатыми перекрытиями. Это была архитектура расчета и устойчивости, архитектура человека, знающего цену вещам и не склонного к легкомысленной роскоши.
Но вот что любопытно: исследователи московской старины находят нити, связывающие этот дом с куда более ранними и драматическими событиями петровской эпохи. Историк Москвы Сергей Романюк допускает, что каменное здание могло датироваться еще более ранним временем, нежели начало XIX века . А некоторые краеведы и вовсе выводят на сцену зловещую фигуру думного дворянина Циклера — того самого, что организовал заговор против молодого Петра I. Легенда, бытующая в этих местах, утверждает, что именно сюда, в дом будущего купца Емельянова, нагрянул однажды царь, дабы лично присутствовать при собрании заговорщиков. Так ли это на самом деле — неведомо. Никаких документальных подтверждений тому не найдено, но легенды возникают не на пустом месте. Сводчатые подвалы дома и впрямь хранят нечто такое, что заставляет очевидцев понижать голос: будто сама кладка помнит и топот петровских ботфортов, и звяканье шпаг, и тот особый холодок, что пробегает по спине в присутствии опасности.
Как бы то ни было, к середине XIX века дом перешел во владение семьи, оставившей в его стенах куда более достоверный и не менее примечательный след. Александр Павлович и Иван Петрович Матюшенковы — имена, которые в Москве тех лет произносили с особым уважением. Иван Петрович Матюшенков был знаменитым хирургом, учеником и преемником профессора Иноземцева — того самого, чьи капли были в ходу по всей России . Но славился он не только врачебным искусством. В эпоху, когда медицина часто была ремеслом бездушным, Матюшенков привносил в нее то, что сегодня назвали бы милосердием. Он лечил бедных бесплатно, жертвовал на больницы, и благодарная молва окружала его имя ореолом почти святости. Когда же доктор скончался, память о нем перешла на вдову, Александру Павловну, продолжавшую жить в этом доме на Елоховской.
Писатель и историк Сергей Дурылин, описывавший московскую жизнь тех лет, оставил нам драгоценное свидетельство: «Дом принадлежал Александре Павловне Матюшенковой, выходил на Елоховскую, был белый кирпичный с закругленными окнами, с нижним жильем на крутых сводах, с островерхою вышкой, был похож на древнерусский терем» . Запомним этот образ — белый терем с закругленными окнами. Именно таким дом впервые обрел свое архитектурное лицо, выделившись из ряда соседних строений. По некоторым данным, проект перестройки середины 1830-х — 1840-х годов мог принадлежать архитектору Тюрину , хотя полной уверенности в этом нет. Важно другое: в доме появилась та самая «островерхая вышка», что придала ему сходство со сказочным теремом, и этот мотив впоследствии будет многократно усилен следующими владельцами.
А дальше начинается самое, пожалуй, интересное — архитектурная чехарда, в ходе которой скромный купеческий дом превратился в причудливый гибрид стилей и эпох. В 1882 году участок покупает крестьянин Василий Яковлевич Герасимов. Но слово «крестьянин» здесь обманчиво: Герасимов к тому времени — успешный предприниматель, владелец торгового дома «Герасимов В. Я. и сыновья», торгующий готовым платьем и уже записанный в купцы первой гильдии. Имение на Елоховской ему приглянулось не случайно: Герасимов состоял старостой находящегося поблизости Елоховского собора и желал жить в достойном своего положения доме .
Вот тогда-то и разворачивается строительная эпопея, растянувшаяся на четверть века. Архитектор И. М. Лавров разрабатывает проект расширения и надстройки: дом подрастает на третий этаж, прирастает новыми объемами . Затем, уже в 1900-е годы, за дело берутся архитекторы С. Кузнецов и В. Покровский, чьими стараниями фасады и интерьеры отделываются в модном тогда неорусском стиле . А завершающий штрих вносит в 1910-х годах архитектор В. С. Кузнецов, окончательно перестраивающий левую часть здания .
Что же получилось в итоге? Получился дом-загадка, дом-шкатулка с секретом. С улицы мы видим единый, целостный фасад в неорусском стиле — с кокошниками, гирьками, фигурной кирпичной кладкой, отсылающей одновременно и к древнерусскому зодчеству, и к модерну начала XX века. Но стоит приглядеться — и становятся заметны швы времени. Правая часть помнит еще купца Емельянова, центр выдает почерк эпохи Матюшенковых, левый флигель — детище последних предреволюционных лет. Архитектурный палимпсест, прочитываемый слой за слоем.
Неорусский стиль в Москве тех лет был не просто эстетическим выбором. В нем слышался отзвук национального самосознания, попытка нащупать корни в эпоху стремительных перемен. Заказчики — такие, как купец Герасимов, — были людьми практической сметки, но в глубине души искали красоты, обращенной к отечественной старине. Им хотелось жить не в безликих доходных домах, а в теремах, пусть даже и построенных по последнему слову строительной техники, с водяным отоплением и электричеством, скрытыми за дубовыми панелями и изразцовыми печами.
После 1917 года дом, как и множество московских особняков, перешел в ведение новых властей. Из него вытеснили прежних хозяев, а взамен поселили десятки семей. Анфилады перегородили фанерными переборками, лепные плафоны закрасили известкой, паркетные полы укрыли дешевым линолеумом. Дом постепенно врастал в коммунальный быт, утрачивая лоск, но не достоинство. Его стены, видевшие царских заговорщиков и знаменитых врачей, купцов и архитекторов, равнодушно взирали на смену эпох.
В конце 1990-х годов здание передали Московской патриархии, и это открыло новую главу его истории . Глава, надо сказать, оказалась драматической. Соседство с храмом не уберегло дом от варварского обращения: в 2010-х годах новые арендаторы, обустроившие на первом этаже кафе и магазины, принялись перекраивать исторические помещения без оглядки на охранные обязательства. Пробивались дверные и оконные проемы в капитальных стенах, возводились перегородки, монтировались системы вентиляции, разрушавшие тыльную стену здания. Мосгорнаследие неоднократно штрафовало собственников, но нарушения продолжались, пока ситуация не дошла до угрозы возбуждения уголовного дела . На защиту дома встал и настоятель Елоховского собора отец Александр Агейкин, с горечью наблюдавший, как «неудобные соседи» разрушают памятник.
Но у дома нашелся и неожиданный заступник — человек, чья фамилия удивительным образом совпадает с именем самого первого владельца. Руководитель Департамента культурного наследия города Москвы Алексей Емельянов, комментируя ситуацию, назвал вещи своими именами: «Такое грубое многократное нарушение закона должно повлечь за собой соответствующее наказание» . Чиновник XXI века, носящий фамилию купца XIX столетия, — в этом совпадении, право, есть что-то от магического реализма московской истории.
Тем временем реставраторы продолжают работу. Их находки порой напоминают археологические открытия: под подшивными потолками позднего времени скрывались лепные карнизы и розетки, долгие десятилетия ждавшие своего часа . Специалисты расчищают штукатурку, восстанавливают фигурный дубовый паркет, реставрируют белокаменные ступени лестницы. Из-под позднейших наслоений проступает подлинный облик дома — тот самый, что был задуман Герасимовым, Лавровым и Кузнецовым.
А что же легенды? Они никуда не делись. Легенда о петровском заговоре, легенда об Анне Монс — еще одна ниточка, связывающая дом с Немецкой слободой и любовными похождениями молодого царя . Будто бы часть Бауманской улицы некогда именовалась Девкиным переулком — из-за той самой Анны, которую до поры до времени иначе как «царской девкой» и не воспринимали. Никаких документальных подтверждений тому нет, как нет и прямых доказательств связи дома с семьей Монс. Но само соседство — историческое, атмосферное — создает вокруг здания ауру тайны, делает его притягательным для любителей московской старины.
Впрочем, самая большая легенда дома на Спартаковской — это он сам. Его способность переживать пожары и перестройки, менять владельцев и назначение, врастать в новые эпохи, не утрачивая при этом какого-то глубинного, неподвластного времени стержня. Вот и сегодня, когда вокруг грохочет Третье транспортное кольцо, а по Спартаковской площади проносятся автомобили, дом стоит — непарадный, потрепанный, но исполненный того спокойного достоинства, какое свойственно лишь зданиям с долгой памятью.
И если вам случится проходить мимо — задержитесь. Вглядитесь в затейливую кладку фасада, в закругленные окна, в очертания островерхой вышки, напоминающей о тех временах, когда Москва еще верила в сказочные терема. Быть может, вам удастся расслышать отголоски той, другой жизни — с цоканьем копыт по булыжной мостовой, с шелестом шелковых платьев, с приглушенными голосами заговорщиков или докторскими рецептами, выписываемыми рукой знаменитого хирурга.
Этот дом — не музей. Он не застыл в одной эпохе. Он продолжает жить, меняться, бороться за свою сохранность и привлекать внимание новых исследователей. Его архивы еще не разобраны до конца, его стены еще могут преподнести сюрпризы. И кто знает, какие еще тайны обнаружатся, когда реставраторы доберутся до самых глубоких слоев штукатурки. А может, и не доберутся — благоразумно оставив что-то недосказанным. Ведь дом без тайны — это всего лишь стены. А дом на Спартаковской, 16, к счастью, не таков.