Глава 9. «Аквариум».
Ложь - это самый скользкий путь, который никогда не приведет к счастью.
Бенджамин Франклин — американский политический деятель, дипломат, изобретатель, учёный, философ, писатель. Один из отцов-основателей США.
Очень красочно и захватывающе написал Витёк Суворов в книге «Аквариум» в прологе сцену как сжигали в крематории предателя.
Там со слов автора сжигали не только предателей, но и самих служителей этой тайной организации после их кончины. И вот куратор полковник Седой демонстрирует Владимиру Резуну чёрно – белый фильм без звука.
Итак, слово В. Суворову:
«Сейчас организация даёт тебе последнюю возможность отказаться, последнюю возможность подумать о своем выборе. А чтобы у тебя была над чем подумать, я тебе фильм покажу.
Седой нажимает кнопку на пульте и усаживается в кресло рядом со мной. Тяжелые коричневые шторы с легким скрипом закрывают необъятные окна, и тут же на экране без всяких титров и вступлений появляется изображение.
Фильм чёрно-белый, старый и порядочно изношенный. Звука нет, и оттого отчетливее слышно стрекотание киноаппарата.
На экране высокая мрачная комната без окон. Среднее между цехом и котельной. Крупным планом — топка с заслонками, похожими на ворота маленькой крепости, и направляющие желоба, которые уходят в топку, как рельсы в тоннель.
Возле топки люди в серых халатах. Кочегары. Вот подают гроб. Так вот оно что! Крематорий.
Тот самый, наверное, который я только что видел через окно. Люди в халатах поднимают гроб и устанавливают его на направляющие желоба. Заслонки печи плавно расходятся в стороны, гроб слегка подталкивают, и он несет своего неведомого обитателя в ревущее пламя.
А вот крупным планом камера показывает лицо живого человека. Лицо совершенно потное. Жарко у топки. Лицо показывают со всех сторон бесконечно долго.
Наконец камера отходит в сторону, показывая человека полностью. Он не в халате. На нём дорогой чёрный костюм, правда, совершенно измятый. Галстук на шее скручен в верёвку.
Человек туго прикручен стальной проволокой к медицинским носилкам, а носилки поставлены к стене на ручки так, чтобы человек мог видеть топку.
Все кочегары вдруг повернулись к привязанному.
Это внимание привязанному, видимо, совсем не понравилось. Он кричит. Он страшно кричит. Звука нет, но я знаю, что от такого крика дребезжат стекла. Четыре кочегара осторожно опускают носилки на пол, потом дружно поднимают их.
Привязанный делает невероятное усилие, чтобы воспрепятствовать этому. Титаническое напряжение лица. Вена на лбу вздута так, что готова лопнуть. Но попытка укусить руку кочегара не удалась.
Зубы привязанного впиваются в его собственную руку, и черная струйка крови побежала по подбородку. Острые у человека зубы, ничего не скажешь. Его тело скручено крепко, но он извивается, как пойманная ящерка.
Его голова, подчиняясь животному инстинкту, мощными ритмичными ударами бьет о деревянную ручку, помогая телу. Привязанный бьется не за свою жизнь, а за легкую смерть.
Его расчет понятен: раскачать носилки и упасть вместе с ними с направляющих желобов на цементный пол. Это будет или легкая смерть, или потеря сознания. А без сознания можно и в печь. Не страшно…
Но кочегары знают свое дело. Они просто придерживают ручки носилок, не давая им раскачиваться. А дотянуться зубами до их рук привязанный не сможет, даже если бы и лопнула его шея. Говорят, что в самый последний момент своей жизни человек может творить чудеса.
Подчиняясь инстинкту самосохранения, все его мышцы, все его сознание и воля, все стремление жить вдруг концентрируются в одном коротком рывке… И он рванулся! Он рванулся всем телом! Он рванулся так, как рвется лиса из капкана, кусая и обрывая собственную окровавленную лапу.
Он рванулся так, что металлические направляющие желоба задрожали. Он рванулся, ломая собственные кости, разрывая жилы и мышцы. Он рванулся…
Но проволока была прочной. И вот носилки плавно пошли вперед. Двери топки разошлись в стороны, озарив белым светом подошвы лакированных, давно не чищенных ботинок.
Вот подошвы приближаются к огню. Человек старается согнуть ноги в коленях, чтобы увеличить расстояние между подошвами и ревущим огнем. Но и это ему не удается. Оператор крупным планом показывает пальцы.
Глава 10. Апогей просмотра к/ф.
Обман - это попытка уклониться от истины, но она всегда настигает нас.
Фридрих Вильгельм Ницше — немецкий философ, композитор, культурный критик и филолог.
Один из основоположников «философии жизни».
Проволока туго впилась в них. Но кончики пальцев человека свободны. И вот ими он пытается тормозить свое движение. Кончики пальцев растопырены и напряжены. Если бы хоть что-то попалось на их пути, то человек, несомненно, удержался бы.
И вдруг носилки останавливаются у самой топки. Новый персонаж на экране, одетый в халат, как и все кочегары, делает им знак рукой.
И, повинуясь его жесту, они снимают носилки с направляющих желобов и вновь устанавливают у стенки на задние ручки. В чем дело? Почему задержка? Ах, вот в чем дело.
В зал крематория на низкой тележке вкатывается ещё один гроб. Он уже заколочен. Он великолепен. Он элегантен. Он украшен бахромой и каемочками. Это почётный гроб. Дорогу почётному гробу!
Кочегары устанавливают его на направляющие желоба, и вот он пошёл в свой последний путь. Теперь неимоверно долго нужно ждать, пока он сгорит. Нужно ждать и ждать. Нужно быть терпеливым…
А вот теперь, наконец, и очередь привязанного. Носилки вновь на направляющих желобах. И я снова слышу этот беззвучный вопль, который, наверное, способен срывать двери с петель. Я с надеждой вглядываюсь в лицо привязанного. Я стараюсь найти признаки безумия на этом лице.
Сумасшедшим легко в этом мире. Но нет этих признаков на красивом мужественном лице. Не испорчено это лицо печатью безумия. Просто человеку не хочется в печку, и он это старается как-то выразить. А как выразишь, кроме крика? Вот он и кричит.
К счастью, крик этот не увековечен. Вот лаковые ботинки в огонь пошли. Пошли, чёрт побери. Бушует огонь. Наверное, кислород вдувают.
Два первых кочегара отскакивают в стороны, два последних с силой толкают носилки в глубину. Двери топки закрываются, и треск аппарата стихает.
— Он… кто? — Я и сам не знаю, зачем такой вопрос задаю.
— Он? Полковник. Бывший полковник. Он был в нашей организации. На высоких постах.
Он организацию обманывал. За это его из организации исключили. Вот он и ушёл. Такой у нас закон. Силой мы никого не вовлекаем в организацию. Не хочешь — откажись.
Но если вступил, то принадлежишь организации полностью. Вместе с ботинками и галстуком. Итак… Я даю последнюю возможность отказаться. На размышление одна минута.
— Мне не нужна минута на размышление.
— Таков порядок. Если тебе и не нужна эта минута, организация обязана тебе ее дать.
Посиди и помолчи, — Седой щелкнул переключателем, и длинная худая стрелка, четко выбивая шаг, двинулась по сияющему циферблату.
А я вновь увидел перед собой лицо полковника в самый последний момент, когда его ноги уже были в огне, а голова еще жила: еще пульсировала кровь, и еще в глазах светился ум, смертная тоска, жестокая мука и непобедимое желание жить.
Если меня примут в эту организацию, я буду служить ей верой и правдой. Это серьезная и мощная организация. Мне нравится такой порядок.
Но, чёрт побери, я почему-то наперёд знаю, что если мне предстоит вылететь в короткую квадратную трубу, то никак не в гробу с бахромой и каёмочками. Не та у меня натура. Не на тех я, которые с бахромой… Не из тех». (Виктор Суворов. Аквариум, с. 3-4).
Извините дорогой читатель, что забрал у вас слишком много внимания и времени на это прочтение. Но оно было необходимо и вот почему.
После побега автора этой захватывающей драматической сцены за кордон известный журналист Николай Поросков взял интервью у генерала армии Петра Ивашутина:
«Суворовский «Аквариум» начинается со сцены сожжения в печи на территории ГРУ полковника советской военной разведки, уличенного в предательстве. В ходе интервью с начальником ГРУ я не мог не спросить его о том, что в этой сцене правда, а что выдумка.
Хозяин кабинета подвёл меня к окну и указал на единственную возвышающуюся над территорией трубу. Потом вызвал офицера и приказал ему сопроводить меня к «крематорию».
Оказалось, печь предназначена для сожжения документов и её жерло настолько узко, что никакой даже самый стройный полковник, а тем более привязанный к носилкам, как пишет Резун, в неё бы не пролез» (Николай Поросков. Патриарх разведки к 100-летию генерала армии Петра Ивашутина, газета «Завтра» 38 (826) от 16 сентября 2009 года).
Продолжение следует …
Предыдущая часть: