Убежище на склоне Авентина пахло сыростью, мышами и прогорклым оливковым маслом. Это была полуподвальная каморка, арендованная спекуляторами через подставных лиц еще три года назад. Тит ценил это место за два выхода — один вел в грязный переулок, другой — в полузаброшенный коллектор Большой Клоаки.
Тит сидел на грубо сколоченном сундуке, стащив тунику до пояса. На его левом боку багровел глубокий порез — след встречи с наемником в темных переулках у терм Суры. Кровь уже запеклась, но рана горела огнем. На столе тускло чадила глиняная лампа, выхватывая из темноты глиняный кувшин с дешевым кислым вином и чистые льняные тряпки.
Тит попытался дотянуться до раны губкой, смоченной в вине, но шикнул от боли. Спина онемела.
— Дай я, — негромко сказала Валерия.
Она бесшумно подошла сзади. Ее длинные пальцы, привыкшие держать тонкие тростниковые палочки для расчетов, мягко, но уверенно забрали губку из его руки. Тит хотел было возразить — старая привычка центуриона не доверять свою плоть гражданским, — но промолчал.
Когда мокрое от вина полотно коснулось раны, Тит стиснул зубы. С его губ не сорвалось ни звука, лишь желваки заходили на скулах.
— Терпи, солдат, — тихо произнесла Валерия. В ее голосе не было девичьей жалости, только спокойная женская сила. — Мой муж тоже возвращался из походов. Я умею это делать.
— Твой муж? — Тит приоткрыл глаза, глядя на ее отражение в медном тазу с водой. — Ты никогда не говорила о нем.
— Он был трибуном в Сирии. Умер от лихорадки в Антиохии пятнадцать лет назад. С тех пор моим мужем стали расчеты дяди Спурия. Звезды не болеют и не умирают внезапно. Они предсказуемы.
— Предсказуемы? — Тит горько усмехнулся. — Сегодня эти твои звезды едва не отправили нас к праотцам. Тот парень с сирийским кинжалом явно не по астрономическому календарю целился мне под ребра.
— Он целился по приказу тех, кто боится неба, Тит, — Валерия осторожно прижала чистый холст к его боку, останавливая кровь. — Дядя Спурий говорил: «Люди боятся не звезд, они боятся правды, которую те отражают». А этот порез на палец правее, и ты бы уже беседовал с Хароном. Откуда у тебя этот шрам на плече? Такой рваный.
— Филиппы, — глухо ответил Тит, глядя на пламя лампы. — Тридцать лет назад. Тогда мы еще верили, что сражаемся за Республику. Земля была пропитана кровью так, что сапоги скользили. Там я понял, что богам плевать на наши знамена. Им просто нравится смотреть, как люди убивают друг друга.
— И поэтому ты стал спекулятором? Расследуешь заговоры ради того самого Августа, который тогда командовал?
— Я служу не Августу. Я служу миру. Я видел, что бывает, когда Рим начинает жрать сам себя. Пусть лучше правит один хитрый старик, верящий в Козерогов, чем легионы снова пойдут на легионы. Я просто хочу закончить это дело, получить свои ветеранские пол-югера земли в Кампании, посадить лозу и никогда, слышишь, Валерия? Никогда больше не обнажать меч.
Валерия закончила перевязку и завязала узел на его груди. Ее руки на мгновение задержались на его плечах. Тит почувствовал тепло ее тела — взрослой, уставшей женщины, которая, как и он, слишком много видела в этой жизни.
— В Кампании прекрасный воздух, — тихо сказала она, обходя сундук и садясь рядом с ним на низкую скамью. — Там небо чистое. Не такое, как в Риме, затянутое дымом из печей. Там можно увидеть Сириус во всем его блеске.
— Я буду смотреть на землю, Валерия. На черную, жирную землю, из которой растет виноград. В ней нет тайн. Только труд и солнце.
Они замолчали. За тонкими стенами убежища шумел ночной Рим — город порока, золота и скорой смерти. Где-то там, в темноте, заговорщики готовили ритуал, способный обрушить Империю. До Парада Планет оставалось двое суток. Они оба понимали, что их шансы дожить до следующей недели тают с каждым часом.
Тит повернул голову и посмотрел на Валерию. В неверном свете лампы ее лицо казалось высеченным из благородного мрамора, но в глазах дрожали живые, теплые искры.
— Мы совсем одни в этом муравейнике, верно? — спросила она, едва слышно.
— Да, — ответил Тит. — Если мы погибнем, никто не спросит, куда делся старый солдат и племянница убитого астролога. Рим перешагнет через нас и пойдет дальше.
Валерия протянула руку и коснулась его щеки — шершавой от седой щетины. Тит не отстранился. Напротив, он накрыл ее ладонь своей широкой, мозолистой ладонью. В этом жесте не было юношеской страсти, только глубокое, отчаянное понимание двух людей, стоящих на самом краю бездны.
Он потянул ее к себе, и Валерия прислонилась лбом к его здоровому плечу. Тит обнял ее, чувствуя, как мерно бьется ее сердце. На эту одну ночь, в грязном подвале на Авентине, звезды и заговоры отступили. Были только они — двое выживших посреди готового вспыхнуть мира.
