Рождение ритма
В феврале 1952 года в поселке Березово Тюменской области, там, где земля граничит с вечной мерзлотой, а воздух звенит от мороза, родился мальчик, которому было суждено впустить лето в души советских людей. Назвали его Александром. Только вот фамилия у него тогда была другая — Бырыкин. Простая, крестьянская, от слова, которое словарь Даля толкует как «омутик на реке» . Место рождения наложило свой отпечаток: здесь не было пафоса столичных квартир, зато было величие природы и глубина народной песни, которую так любил его дед.
Позже он скажет: «Я вышел из народа, который поет разинские песни, степные баллады» . И это не было красивой фразой для анкеты. Это было кредо. Тот самый стержень, который позволяет отличить подделку от настоящего золота на эстраде.
Вскоре семья перебралась в подмосковные Люберцы. От суровой тайги до спальных районов — разница огромная, но люберецкая земля тоже была жесткой, рабочей. Здесь отец работал на заводе, мать — на электроламповом. Детство было обычным для того времени: круглая очередь за хлебом, керосиновая лампа в деревянном доме и первые ноты, которые Саша услышал в собственном сердце .
В музыкальной школе он учился играть на домре. Инструмент, безусловно, благородный, но разве он мог дать выход той энергии, которая клокотала в подростке? Всё изменилось, когда волна битломании, прошедшая сквозь «железный занавес», достигла Люберец. Это был культурный шок. «Мы взяли гитары и начали играть их песни», — вспоминал Барыкин . И вот тут проявился характер матери. Увидев, что сын болен музыкой всерьез и надолго, она не стала читать нотации об аккуратности и стабильности. Три ночи она стояла в очереди на Неглинной, чтобы купить ему электрогитару . Это ли не подвиг? Это ли не инвестиция в судьбу?
Восьмиклассник Саша собирает группу «Аллегро». Отец, глядя на это «безобразие», хватается за сердце, а мать шьет ему первый сценический костюм. В школе его считают чудаком, на танцплощадках — королем. Он громкий, шумный, несдержанный, но за этой бравадой всегда крылась бездна сомнений. Старшие товарищи, чувствуя в нём искру, поставили условие: «Ты играешь круто, но отстаешь интеллектуально. Будешь слабым умом — будешь слабым музыкантом» . И он, этот вечно дергающийся парень, засел за книги. Пушкин, Блок, Хемингуэй, философская фантастика — он читал запоем, словно впитывая слова про запас, чтобы потом превратить их в песни.
Армейский вальс и гнесинские распевки
Служба в армии — это всегда испытание. Для музыканта это тем более страшно: два года без сцены. Но Барыкин — натура упрямая. Сначала он палит из ракетных установок под Калугой, потом удача — его переводят в ансамбль ПВО Московского округа . Гитара не пылится в углу. Он пишет песни. К двадцати годам у него в багаже уже 120 собственных сочинений . Цифра, внушающая уважение даже признанным мэтрам.
Но просто играть на танцах ему мало. Внутри сидит «голод» по большой музыке. После дембеля он поступает в училище имени Гнесиных на классический вокал. Представляете эту картину? Человек, который рвется в рок-н-ролл, разучивает арии. Это была его принципиальная позиция. «Если ты поешь, пой правильно, на опоре, а не на связках», — говорил он. Эта гнесинская школа дала его голосу ту мощь и то неубиваемое «мясо», благодаря которому песня «Аэропорт» звучала в сто раз мощнее любого магнитофонного пиратского дубля.
Но жизнь есть жизнь. Семья молодая (женился он рано на Галине, той самой девушке, что громче всех подпевала ему в зале), денег нет. Где заработать? В ресторанах. Это было дном для многих, но для Барыкина — школой выживания. Именно в прокуренных залах, где публике плевать на творчество, закалялся его характер. И судьба уже закидывала ему спасательный круг.
Встреча в электричке
Ну как в таком жанре обойтись без везения? Хотя, какое там везение — судьба. Александр ехал электричкой, грустный, неустроенный, не знающий, куда приложить свой талант (в те времена попасть в ВИА было мечтой). Рядом сел композитор Павел Слободкин. Вглядитесь в лицо: «Ты чего такой грустный, красивый парень с гитарой?» — «Да вот, работу ищу» . Слободкин привел его в «Веселые ребята». Барыкин поменял букву в фамилии (Бырыкин на Барыкина — прозвучало лучше), и понеслось.
«Веселые ребята» — это не просто ВИА, это был флагман советской эстрады. Там Барыкин научился работать на стадионах, чувствовать гигантские залы. Но… там он был винтиком. Слободкин держал коллектив жестко, чужаков не жаловал. «Творческим людям было там тесно, — скажет позже Барыкин. — Каждый мечтал о своей группе» .
Параллельно с работой в эстраде он участвует в легендарном альбоме Давида Тухманова «По волнам моей памяти». Его голос звучит в песне «Приглашение к путешествию» на стихи Бодлера. Это была уже совсем другая планета — интеллектуальный рок, поэзия, высокая культура . Барыкин доказал: он не просто горластый парень из Люберец, он художник.
Потом были «Самоцветы», где он встретил гитариста-виртуоза Володю Кузьмина. Два таланта, два взрывных характера. Оба дышали одним воздухом свободы и ненавидели рамки.
«Карнавал» и «Супермен»
1979 год. Они уходят из обжитых ансамблей, плюют на стабильную зарплату и создают «Карнавал» . Это был не просто шаг, это был прыжок в бездну. Что ждало их? Подполье, запреты, клеймо «низкопоклонников перед Западом».
Их программа была наполовину на английском. Они готовили шоу к Олимпиаде-80, надеясь поразить мир. Но чиновники из Министерства культуры, которых Барыкин называл «дяди», просто вышвырнули их из Москвы . Молодежь ради безопасности отправили по стройотрядам, а группу — в подмосковные города. Но именно там, в полуподполье, на танцполах Мытищ и Люберец, родилась легенда. «Карнавал» стал кумиром золотой молодежи. Это был тот самый советский рок, от которого пахло потом и свободой.
Запись первого альбома «Супермен» в 1981 году — это манифест. Пусть пластинка разошлась огромным тиражом, творческий союз Барыкина и Кузьмина трещал по швам. Два лидера в одной лодке — это всегда шторм. И шторм грянул.
Разрыв с Кузьминым был мучительным. Название «Карнавал» осталось за Барыкиным, но сердце его было разбито, а здоровье подорвано. Именно тогда, в минуту страшной душевной депрессии, когда казалось, что всё кончено, и случилось чудо.
Проклятие и благословение «Букета»
Кто-то назовет это мистикой. Барыкин сидел дома, в растерянности. Он перебирал стопки книг, выискивая стихи. Ахматова, Мандельштам, Цветаева... «Не то», — откладывал он. И вдруг глаза упали на тоненький сборник Николая Рубцова «Подорожники». Имя Рубцова тогда было известно лишь узкому кругу литераторов. «Купил случайно. Прочитал — это готовая песня», — вспоминал он .
«Я буду долго гнать велосипед...»
Мелодия, как говорят, родилась за пятнадцать минут. Причем вступление — этот знаменитый, щемящий душу наигрыш — было придумано раньше, навеяно звучанием флейты Simon & Garfunkel. Но когда музыка встретила стихи Рубцова, родилось нечто гениально простое.
Для Барыкина этот хит стал крестом. С одной стороны — всенародная любовь, «Песня-87», огромные стадионы, поющие хором «Нарву цветов!». С другой — проклятие эстрадного шлягера. «С этой песни ко мне прилепилось клише «попсового» музыканта, хотя всю жизнь я играл рок» . Он был «приговорен» к этому букету. Сколько он ни доказывал, что он — рокер («Эй, смотри», «Как жаль»), стоило выйти на сцену, как зал требовал только «Букет».
Ирония судьбы: Рубцов, поэт-пьяница, гений, при жизни не слышал этой песни, а Барыкин, исполнив ее, навсегда оказался в тени стихов другого. Но разве это делает песню хуже? Нет. Это делает её бессмертной.
Жизнь на разрыв
Слава требует платы. Жизнь Барыкина вне сцены была такой же драматичной, как и песни. Алкоголь — этот бич многих талантливых людей — стал его спутником. Характер «несдержанный, шумный, выпивающий» разрушал семью. Он прожил с Галиной тридцать лет, но это был тяжелый брак, полный измен, упреков и параллельных жизней .
Дети выросли (сын Георгий и дочь Кира), и Барыкин ушел. В 2006 году, уже немолодым, больным человеком, он женился на юной Нелли, которая годилась ему в дочери . Друзья отговаривали, предупреждали. Но сердце музыканта, как известно, требует последнего аккорда. Эта страсть высасывала из него силы. Он ревновал, страдал, переживал скандалы на гастролях, каждые пять минут звоня супруге . И здоровье не выдержало.
Посадка на рейс
Его уход — это череда роковых случайностей и закономерностей. Первый инфаркт он пережил на ногах, скрывая от всех. Нельзя было ложиться в больницу — надо было кормить молодую жену, маленькую дочку, доказывать, что он еще нужен. Он сбегал из палат, срывал капельницы. Ему казалось, что время уходит из-под ног, и он отчаянно пытался наверстать упущенное.
В 2010 году, 26 марта... Но нет, это будет позже. Еще за год до этого он выступал, пел, улыбался. В 2011 году на гастролях в Оренбурге сердце не выдержало финального аккорда. Обширный инфаркт. Операция. Двое суток борьбы врачей... 26 марта 2011 года Александр Барыкин ушел .
Говорят, что он умер в долгах. Что права на песни растащили. Что могила его... Но мы не будем о скорбном. Это касается лишь бумаг и праха.
Эпилог. Тепло уходящего лета
Мы идем по улице. Из раскрытого окна маршрутки или автомобиля вдруг слышишь: «За той рекой... солнце погасло...»
Это голос Александра Барыкина. Он не надрывается, он просто рассказывает. О любви. О том, что букет надо дарить здесь и сейчас. О том, что аэропорт — это место разлук и встреч.
Он был пионером. Он привез регги в страну, где еще недавно стояли очереди за джинсами. Он научил нас, что рок может быть мелодичным, а лирика — мужской. Он прожил жизнь, полную глупых ошибок и великих взлетов. Читая интервью его близких, понимаешь, каким сложным человеком он был. Но когда зажигался свет рампы и он брал в руки гитару — его прощали всё.
Кто он? Звезда? Да, безусловно. Но звезда особенная — та, что зажигает не холодным светом вечности, а теплым, чуть оранжевым, как майский закат. Уходит эпоха, уходят голоса, а «Букет» остается.
И глядя на суету сегодняшней эстрады, иногда так хочется остановить велосипед в глухих лугах, прислушаться к тишине и вспомнить этого человека — хриплого, красивого, безумного, который просто хотел петь правду. Спасибо ему за это.
Покойся с миром, Александр. Твоя музыка — в нас.
***