Когда я вернулся из Праги в Берлин, Лида на кухне взбивала гоголь-моголь…
«Ну как, – хорошо съeздил?» – спросила жена, сильно вертя рукояткой и зажав ящик между колeн. Кофейные зерна потрескивали, крeпко благоухали, мельница еще работала с натугой и грохотом, но вдруг полегчало, сопротивления нeт, пустота…
Я что-то спутал. Это как во снe. Она вeдь дeлала гоголь-моголь, а не кофе.
Владимир Набоков, Отчаяние
Не совсем понятно, но интересно – вполне нормальная оценка чего-то необычного современным человеком. Не совсем понятен культовый статус таких групп, как Velvet Underground и Grateful Dead, да и самой рок-музыки, где по большому счету тебе было чужды не только «слова» и «смысл», но и саунд, и ритм, и облик исполнителей. Тем не менее, человек себя перебарывал, чтобы шагать в ногу со временем, подавляя сомнения: а в чем, собственно, уникальность? В том, что быстро и громко на иностранном языке? Слишком много их. Так много, что антиподы звучат и выглядят одинаково, как скучная передача с сурдопереводом.
Риски и бонусы недопонимания почти не отличимы друг от друга. Советское издание Кафки на черном рынке стоило сто рублей, но получив такой же томик в читальном зале библиотеки бесплатно, рядовой гражданин мог спокойно разобраться, что ему это не надо. И был по-своему прав.
Прочитав у Эдгара По про «Евлалию светлокудрую», хотелось перекрестить рот, а от уморительного имени «Улялюм» разбирал сардонический смех. Что еще за «Улялюм»? То ли дело, когда напевает свое «тюли-тюли-тюр-лю-лям» замечательный, но забытый актер Грудинин, предлагая Шукшину вяленую рыбку в отличном фильме «Мы, двое мужчин».
Любой готический шедевр литературы сейчас читается как (талантливый) пересказ кино-хоррора со спецэффектами, а какой-нибудь де Сад как изложение своими словами содержания видеокассеты для взрослых. Берроуз – второсортная фантастика, приправленная старческим эротизмом. Керуак – дневники советского хиппи в переводе на английский. В чем «цимес» вожделенной «Моей борьбы», даже спрашивать стыдно. Как в пресловутом панк-роке имена и заголовки играют куда большую роль, чем качество и содержание. А откроешь Шолохова, и не надо смотреть, кто автор, потому что сразу ясно, что пишет гений, прощелканный многими в погоне за суетными идолами:
– Воняет от тебя, как от дохлого сома! С тобой тут ежели еще сутки пожить, так потом всю жисть душа не будет рыбы принимать…
Одной строкой выведен на чистую воду весь Эйч Пи Лавкрафт с его глубоководными мифами.
Неоплатоников следует осваивать по страничке, внушают нам элитарии, даже по абзацу в день, словом, по чуть-чуть – тогда поймете, а остальное мы, если что, объясним. Знаем мы это по «чуть-чуть» – через год будет мало двух бутылок (томов) в сутки.
С каждым из этих выпадов, в которых нет ничего нового, можно с одинаковым пылом и поспорить, и согласиться. Я ведь тоже фактически спорю с самим собой страшно вымолвить сколько лет.
Недопонимание дает шанс. Недопонимание ключевого довода наших чекистов, адресованного пойманному резиденту: вам некого предавать.
С такою правдой соглашаются не сразу. К ней причаливают в режиме переключения каналов: так, шо тут у нас – оперетта? А там шо – там вестерн…
Первостепенную роль играет здесь разорванная или складная композиция. Притом оба эпитета «разорванная» и «складная» тесно взаимодействуют так что разорванная композиция превращается в складную.
Андрей Синявский
Были, есть и будут в ходу каламбуры и перевертни набоковского типа.
Напишите слова: «молот серп» и прочтите задом наперед. Получится: «престолом», – интригует собеседника персонаж замечательной повести Виктора Кина «По ту сторону» (1928), превосходно экранизированной в булганинские 50-е с демоническим Сергеем Филипповым в роли пляшущего психопата-анархиста Майбы!
«По ту сторону» – добавим «долины кукол» и получится название еще одной культовой, но порядком замусоленной знайками картины.
И снова Кин: Безайс покосился на Матвеева. Он сидел на опрокинутом ящике и рисовал химическим карандашом пятиконечную звезду на ладони.
Прочтя такое, мои сверстники припомнят серийного маньяка Рамиреса, любителя поздних альбомов AC/DC, поганую сенсацию времен передачи «Камера смотрит в мир».
Генрих Боровик не выдумывал про Джессику Савич, снявшую правдивый фильм об эмигрантах из СССР, показанный им в этой передаче. Журналистка не смогла выбраться из машины, внезапно рухнувшей в озеро. Как потом говорят в триллерах полицейские, дверца была исправна…
Фильмы-близнецы, частичные, разумеется, не полные. Даже среди людей таких не существует. Абсолютно идентичными для невооруженного глаза могут быть только тщательно изготовленные манекены, да и то – для невооруженного глаза. Фильмы-близнецы – один известен всем, другой, мертворожденный – только лицам преклонного возраста и специалистам, каковыми с годами также становятся все.
«Его звали Роберт» и «Формула Радуги». Сейчас удостовериться, что это не одно и то же элементарно – слетятся сотни соколов-экспертов и всё объяснят. Но в те времена при встрече с двойником на экране простой человек мог подумать, что его сводят с ума.
Извините – условный рефлекс
будем знакомы! Зовут меня Рекс!
Четвероногого пса в «Дай лапу, друг!» зовут иначе. Это добрая вариация на тему «Собачьего сердца», неизвестного широкому читателю в период, когда полячка Майданек выступала в бундесовой программе Beat Club, где под неё танцевали свои молодежные танцы потомки (чем черт не шутит) сотрудников одноименного заведения с колючей проволокой. Роскошный кадр клеша с раструбами выхвачен нами из хроники «Бит-клуба». Правда, этот номер исполняют ливерпульские девчата Liverbirds.
Овчарку зовут иначе. Но в нашем разговоре тоже скоро прозвучит имя Рекс, только принадлежит оно человеку - талантливому и знаменитому.
В странном фильме «Дай лапу, друг!» собака комментирует налог, который полагалось платить двуногим холостякам: Что-то маловато! Понятно – удержали за бездетность. И все-таки это дешевле, чем воспитывать щенят!
Это место критиковали придирчивые рецензенты. Льва Ароновича Рыбака нервировал внутренний монолог, буквально «присобаченный». Типично набоковская игра словами: «А когда попадает под опеку Друга щенок, снова звучит та же тема: «Может, теперь снимут налог за бездетность?» Это стыдно слушать».
Другой (Евгений Сидоров) видел странное обаяние картины именно в том, что «в ней почти не говорят люди».
Таким кусачим кинокритиком был недавно умерший в преклонном возрасте Рекс Рид.
Сколько бы денег ни тратил папа на раскрутку и на стилистов для дочери, внешне она так и останется официанткой из пиццерии. – добивал молодой и динамичный Рекс поющую дочку Синатры Нэнси, чья карьера, надо сказать, развивалась вполне благополучно.
Правда и ложь, клевета и панегирик не могут быть верны на сто процентов в современном мире, прозрачном, как белье от дизайнера. Сквозь одно проступает другое, а там и третье… В эпоху Нэнси Синатры законодателем будуарной моды был Фредерик Меллингер, модельер, сбежавший в Штаты от антисемитских эксцессов гитлеризма. Сообщаю об этом вскользь, потому что через пару абзацев нам предстоит посетить заграничный магазин с необъятным ассортиментом на любой вкус.
Необъятное и регламентированное… Хорошо это или плохо? Смотря кому. У них пиццерия, у нас – рюмочная.
То же самое я слышал от ветерана советской эстрады про Пугачеву, которую собеседник упорно именовал «певзнершей»: «Сделали эталоном дамского дендизма буфетчицу».
Хорошо или плохо? Смотря для кого. Многое зависело от того, какие книги читают её кавалеры – Фолкнера, Доктороу, Айтматова…
Синатру-отца прожорливый Рекс третировал как Альберт Голдман Элвиса Пресли. Умный вивисектор всегда интереснее восторженного простака. Обязан подчеркнуть, что на мое отношение к обоим певцам деконструктивная критика не повлияла ни в коей мере:
Фрэнк Синатра – далеко не величайший популярный певец в мире. Джек Джонс поет чище, Мел Торме – более тонкий джазовый фразировщик , а Тони Беннетт попросту мощнее. Все они оттачивают мастерство и поддерживают форму. Синатра саморазрушителен, капризен и скучает. Человека, который старается изо всех сил и терпит неудачу, можно простить. Но Синатра даже не пытался.
В общем-то банальные упреки, применимые к любому артисту со стажем.
«Витриоль и валентинки» называлась антология его выпадов и нападок. Для массовой культуры США быстрый разумом кинокритик был тем, кем для европейского обывателя Фридрих Ницше. Не обязательно со всем соглашаться, но безусловно есть к чему прислушаться.
Нам такие «геркулесы» позарез сейчас нужны.
Серафимович: Буржуазная оценка мертвецов чрезвычайно похожа на буржуазные юбилеи. Сидит со святой рожей истомленный почестями юбиляр, а кругом с восторгом и со слезами целый день несут ахинею и исступленно кадят в самые ноздри и, отвернувшись, измученно отирая пот, говорят вполголоса друг другу: «Вы посмотрите на эту дылду - сидит, как истукан, и все за чистую монету принимает». Вот то же самое и c мертвыми. Скажите, разве нужно пролетариату это лицемерие?!
И снова Серафимович: Есть писатели «облизанные», а есть «необлизаннные». Так вот товарищ Панферов, он «необлизанный», а я вот «облизанный», Фадеев «облизанный» и другие в большей или меньшей степени. (Литературная газета, 1934, 6 февраля).
Рекс Рид – облизанный кадровый представитель партии партий мог позволить себе и то, и другое.
Вы знаете, чем вы рискуете? – Ровно ничем, – уверяет шпиона-неудачника Штюбинга майор Алексей Федотов в оккупированной врагом Виннице.
Мы, рядовые люди, не ангажированные никем ни во что, себе позволить такое не можем.
Мне в точности неизвестно отношение Рекса Рида к Стивену Сондхайму, знаю только, что ядовитый киновед недолюбливал гениального композитора и либреттиста.
Как раз в эти дни я несколько раз пересмотрел и переслушал «Вечерний первоцвет» – гротесковый мюзикл, похожий на «После закрытия» – эпизод «Сумеречной зоны» о тайной жизни манекенов в большом универмаге. Телепремьера оригинальной постановки состоялась шестнадцатого ноября 1966, то есть, в этом году у неё солидный юбилей.
Мистерия «Вечернего первоцвета» также происходит в помещении универмага братьев Штерн на Манхеттене. Все участники этой истории не разговаривают, а поют, иногда перемежая пение речитативом. В том числе и молодой поэт Чарльз, который, следуя призыву Бодлера «куда угодно, только из этого мира!», уходит от реальности, нырнув в примерочную перед закрытием.
Молодого человека играет вечнозеленый Энтони Перкинс, актер, поющий много и по-разному. Однажды он исполнил даже мою любимую песню Пеппино Ди Капри «Malatia» (английский вариант «В одном поцелуе от рая»), причем весьма неплохо.
Вместе с Сондхаймом они придумают «Последнее плавание «Шейлы» – замысловатый, но математически точный детектив в лучших традициях Агаты Кристи.
Среди аборигенов торговой точки Чарльз встречает девушку по имени Элла. Шестилетним ребенком она уснула в отделе головных уборов, пока её модница-мамаша выбирала себе модную шляпку. Аналогичную ситуацию в «Опекуне» комментирует Георгий Вицин.
Теперь её девятнадцать. Покинуть универмаг она не может. Выходы патрулируют «темнильщики» (The Dark Men), превращающие беглецов в манекены.
Элла весела как тарантелла (Ella gay as a tarantella) – рифмует чудак, не подозревая, что дьявольская тарантелла гей-непотребства отнимет жизни и у этого актера. Здесь вспоминается Эллочка Щукина из «Двенадцати стульев». Развязка «Первоцвета» тоже перекликается с эпилогом картины Гайдая, когда отчаянный вопль Воробьянинова тонет в шуме современной Москвы.
Парочка влюбленных с улицы любуется куклами Эллы и Чарльза в свадебных нарядах. От темнильщиков далеко не уйдешь.
Облик актрисы Шармин Карр, играющей и поющей Эллу Харкинс, соответствует духу 60-х без каких-либо атрибутов молодежной моды. Так выглядели Джоанна Петтет и несчастная Шэрон Тейт – словно бы родившиеся в готовом виде, как манекены.
Пленница универмага братьев Штерн напоминает и героиню «Карнавала душ», отозванную на тот свет после короткой отсрочки.
В каком-то смысле в плену у этой торговой сети находится всё человечество.
Нелинейно, но прочно «Первоцвет» ассоциируется у меня с прологом советского триллера «Пятьдесят на пятьдесят», который затмевает дальнейшие, эффектные, но стандартные для шпионского кино, сцены, совсем не похожие по стилю на то, что происходит в начале.
В более раннем мюзикле «Джипси», посвященном знаменитой стриптизерше Джипси Роуз Ли, её коллега по бурлеску Мазеппа рифмует свою фамилию с местечковой идиомой «шлеппер», то есть «разгильдяйка».
Читатель со стажем припомнит экзальтированную журналистку с такою же девичьей фамилией, только с одним «п», ликвидированную вполне по-нью-йоркски.
New York, New York or a village in Iowa…
Вспомни об одном маньяке, на верхней площадке эскалатора тотчас появится черный силуэт второго, а за ним и третьего, ибо имя им легион. Как в анекдоте про Чапаева: «а может у них там гнездо».
Самый известный психопат, увековеченный Энтони Перкинсом, это, конечно, Норман по фамилии Бейтс. В лирическом дуэте Чарльза и Эллы актер тактично, но четко воспроизводит характерный жест безумного Нормана, повторенный тысячекратно. Таким он смотрел с афиш и обложек журналов на иностранцев, а на нас – с крохотного фото в брошюре про кризис буржуазного кинематографа.
Какой же это «маньяк»? – недоумевали наши бабушки и дедушки. – Свитер новый, импортный. Голова аккуратная – не зарос.
А теперь немного кабалистики для чайников. Добавим три буквы к фамилии Бейтс и получится Бейтсман. Тоже герой своего «безгеройного» (по выражению Майи Туровской) времени.
Einer von vilien – один из многих, говоря языком нацистской кинопропаганды. Штурмовичок, готовый, как показало будущее, сплотиться в армию теней, которая, выйдя из тени по отмашке мировой закулисы, возьмет планету за горло и раскрутит шарик в нужном ей направлении. Сколько таких бродит вокруг, сам демон не разберет.
Безликое в общем-то чудовище с дискотеки «Содом и Гоморра» доспидовых 70-х. Когда части тела отплясывающих под Village People полуночников наутро могли оказаться либо в Гудзоне, либо в черных мусорных пакетах.
Прототипом серийного убийцы себе подобных первертов в картине Cruising послужил не только персонаж одноименной книги (свирепой и неполиткорректной), но и рентгенолог Пол Бейтсман, отсидевший двадцатку за реальное убийство киноведа Эддисона Уорелла.
Фокус в том, что до того Бейтсман успел сыграть медработника в «Изгоняющем дьявола» у того же Фридкина, получив свои пять минут славы. Впоследствии Бейтсман вылетел с работы за пьянство и к моменту совершения убийств (доказано только одно) служил билетером в порно-кинотеатре, совсем как героиня песни Галича в останкинском кинотеатре «Титан».
Достаточно одного совпадения и разрозненный языковыми и конфессиональными барьерами мир обретает единство. Не «безрадостное» или «зловещее», а просто единство.
Не люблю, когда играет музыка и ничего не говорят, – битломан Джинси в спектакле «Уравнениям вопреки»
«Дай лапу, друг!» – трамвайный хулиган в каракулевом пирожке, с папиросой и транзистором, в котором наяривает искрометный серф. Юрий Саранцев и здесь как всегда великолепен. С той же самой папиросой, которой дымит под нос Раскольникову его поручик Порох.
Улицы были полны машин, все кипело и торопилось, словно люди только и заботились о том, чтобы поспеть куда-то вовремя, обогнать кого-то на доли секунды или на доли дюйма. Распахнутые двери универсальных магазинов жадно заглатывали прохожих: близился День Свободы, и каждый спешил купить подарки своим близким, своим любимым, кого считал единственными и неповторимыми, но с кого, как с книжных матриц, можно было печатать, оказывается, бесчисленные копии.
Павел Багряк, Перекресток
Что же это все-таки было?.. Я имею в виду фантасмагорию «Вечерний первоцвет» – реальное проникновение в ночную жизнь универмага или folie a deux (безумие на двоих) влюбленной парочки, очарованной манекенами за стеклом? Такие наваждения длятся несколько секунд, проносятся подобно скоростной радиограмме. Одну из них перехватил и расшифровал Стивен Сондхайм.
В любом случае – не надо упрямиться…
Почетный билетер «Бесполезных ископаемых» Граф Хортица.