Этот день с самого утра не задался. Солнце палило так, будто решило выжать из земли всю влагу до последней капли. Свекровь, Антонина Петровна, стояла на крыльце, вытирая морщинистой рукой пот со лба, и смотрела в сторону флигеля, где жил сын с молодой женой. Окна были наглухо закрыты, кондиционер жужжал, как потревоженный шмель.
— Аленушка! — зычным, привыкшим командовать голосом крикнула Антонина Петровна. — Выходи, милая! Поможешь мне маленько, огород зовет!
Через минуту дверь флигеля нехотя приоткрылась. На пороге появилась Алена — длинноногая, с идеальным маникюром, в шелковом халатике. Она прищурилась от яркого солнца, как ночная бабочка, случайно вылетевшая на свет.
— Здравствуйте, теть Тонь, — лениво протянула она. — А что там за шум в такую рань? Я сплю вообще-то.
— Какая ж это рань? — всплеснула руками свекровь. — Седьмой час утра! Пока роса, нужно сорняки подергать, огурцы полить, клубнику прополоть. Земля сама себя не обиходит. Переодевайся, я тебе свои старые бриджи дам и перчатки.
Алена скривила губы, словно ей предложили съесть лимон.
— Теть Тонь, вы это серьезно? Я в земле ковыряться не нанималась. У меня ногти, между прочим, пять тысяч стоят. И вообще, я в городе выросла, мне эти ваши колхозные забавы до лампочки. У нас на домработницу бюджет заложен, вот приедет она — и прополет вам всё.
Антонина Петровна побагровела. Она сама в пять лет уже грядки отличала, а тут — здрасьте-пожалуйста.
— Какая еще домработница? — ее голос задрожал от негодования. — Я тебя не в поле пахать зову, а помочь! Ты теперь в семье, здесь земля кормит. Твой муж, мой Костик, на этой земле вырос! На всём готовеньком хочешь? Не получится, девочка моя. Иди сюда, я тебе тяпку дам.
— Я вашу тяпку в руках держать не собираюсь! — взвизгнула Алена, делая шаг назад. — Меня от одного ее вида трясет! Я Костику говорила: продайте вы этот чертов огород, купите квартиру в центре. Что мы, крестьяне, что ли?
Это слово — «крестьяне», брошенное с таким высокомерным презрением, — ударило старую женщину сильнее пощечины. Антонина Петровна уперла руки в бока, тяжело дыша. Воздух вокруг них словно загустел и потрескивал от статического электричества.
— Ах ты, принцесса на горошине! — взорвалась свекровь. — Пришла на готовенькое, лицо накрасила и думаешь — жизнь удалась? Думаешь, отхватила парня из деревни, так он теперь твой раб? Не-ет, голубушка! Костик у меня мужик работящий, и жена ему нужна, а не фарфоровая кукла! Ты хоть яичницу пожарить можешь? Или только по ресторанам шастать?
— Я Костику нравлюсь такой, какая есть! — заорала Алена, наступая. Сонная одурь слетела с нее вмиг, глаза горели злым огнем. — Ему не нужна баба с руками-граблями, обветренная и в навозе по уши, как вы! Он на мою красоту купился, на легкость! А вы мне завидуете! Сами-то всю жизнь на этой каторге спину гнули, вот и хотите, чтобы я стала такой же зачуханной клушей!
— Это я-то клуша?! — Антонина Петровна шагнула с крыльца, сжав кулаки. — Да я эту землю в девяностые, когда твой Костик еще под стол пешком ходил, на своем горбу тащила! Я с нее его вырастила, выучила! А ты кто такая?! Пустоцвет! Фифа крашеная! Тебе бы только селфи свои делать да деньги транжирить!
— Не смейте на меня орать! — слезы брызнули из глаз Алены, но это были слезы ярости, а не раскаяния. — Я здесь жить не буду! В этой дыре, в этом гадюшнике! Среди грядок и навоза! И вас видеть не желаю! Вы мне никто! Слышите? Никто!
— Вон! — закричала свекровь таким страшным, утробным голосом, что с яблони сорвалась стайка воробьев. — Вон с моей земли, чтобы духу твоего здесь не было! Проваливай в свой город, к мамочке под крылышко! Безрукая!
— Да с радостью! — завизжала Алена, срывая с пальца тонкое золотое колечко. — Вот, подавитесь своей фамильной побрякушкой! Заберите!
Она швырнула кольцо прямо в пыль, под ноги Антонине Петровне. Золото тускло блеснуло в серой дорожной пыли. Женщины замерли друг напротив друга — тяжело дышащие, взлохмаченные, ненавидящие.
В этот момент калитка скрипнула. Во двор вошел Костик, возвращавшийся с ночной смены. Он замер, увидев мать и жену, стоящих в позах бойцовых петухов, увидел кольцо в пыли и красные от слез глаза Алены.
— Мам? Алена? Что здесь происходит? — тихо спросил он, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Ответом ему была гробовая тишина, нарушаемая лишь всхлипами молодой жены и тяжелым, как кузнечные меха, дыханием матери. Пропасть между двумя женщинами пролегла прямо по зеленым огуречным плетям, и не было моста, способного соединить эти два берега. Драма только начинала набирать свои страшные обороты.
Осенью Антонина Петровна наслаждалась вкуснейшей картошкой, но с сыном и его наглой женой не поделилась.