Михаил замялся, оглянулся на друзей. Те сделали вид, что рассматривают асфальт.
— Кредит взял. Небольшой. И премия была. Ну и накопил немного.
— Премия? — переспросил Сергей. — Три дня назад ты рыдал у меня на кухне, клянчил, чтобы я списал долг. Врал, что у тебя денег нет на операцию, что Ольга умрёт от тоски, что ты по ночам не спишь. Я простил тебе сто двадцать тысяч, дурак старый. А ты на эти деньги купил мотоцикл?
— Не на эти! — заорал Миша, вскидывая руки. — Я же сказал — кредит! Премия! Мотоцикл тут вообще не причём! Это мои отдельные деньги!
— А долг, значит, ты не собираешься отдавать? — Сергей шагнул вперёд. — Или ты решил, что «простил» значит «подарил навсегда, и катись ты со своими претензиями»?
— Ты сам простил! — крикнул Миша. — Никто тебя не заставлял! Руку пожал! Слово дал! Теперь обратно хочешь?
— Я хочу, чтобы ты не врал! — Сергей повысил голос, и прохожие начали оборачиваться. — Ты сказал, что деньги пойдут на лечение, а сам купил игрушку! Это не прощение — это обман!
— Ах, обман! — Миша засмеялся нервно. — А ты сам никогда не врал? И потом, что тебе эти сто двадцать? У тебя и дом свой, и работа, и баба с деньгами. А у меня ничего нет! Мотоцикл — моя мечта! Ты не можешь понять, потому что ты — зануда и жмот!
Сергей замахнулся. Миша отскочил. Друзья подхватили, загородили.
— Ты продаёшь эту цацку сегодня же, — сказал Сергей, опуская руку. — Выручаешь деньги, отдаёшь мне сто двадцать. Я не шучу.
— А я не буду ничего продавать, — упрямо ответил Миша, прячась за спину Витьки. — Забирай назад своё прощение, если тебе так принципиально. Но денег не будет. Потому что их уже нет. И мотоцикл — мой. Понял?
Сергей постоял секунду, другую. Потом развернулся, пошёл к машине. Не оглядываясь. Сел, завёл двигатель. В зеркале заднего вида видел, как Миша садится на мотоцикл. Друзья хлопают его по плечу, что-то кричат в ухо. Мишка кивнул и с рёвом улетел, поднимая столб сухой листвы.
Сергей нажал на газ, выругался еле слышно, и уехал.
Дома Сергей прошёл мимо Ирины, даже не поздоровавшись. Скинул куртку прямо на пол и ушёл в гараж. Хлопнул дверью так, что стекло в пристройке задребезжало.
Ирина поняла: стряслось что-то серьёзное. Она отправила детей гулять, подождала полчаса, потом пошла в гараж. Открыла дверь — Сергей сидел на старом ящике, зажав в пальцах сигарету. Курить он бросил давным-давно, но в гараже всегда лежала пачка на всякий случай — для такого настроения.
— Ну, рассказывай, — сказала Ирина, присаживаясь на перевёрнутое ведро.
— Обманул меня брат, — глухо произнёс Сергей, не поднимая глаз. — Долг я ему простил. А он на следующий день купил мотоцикл. Новый, оранжевый, тысяч за триста.
Ирина прижала руки к щекам, покачала головой.
— Господи, Серёжа. А я тебе что говорила? Он — человек без совести. Ты для него всегда был кошелёк, а не брат. А ты — тряпка. Добрый дядька. Всю жизнь его оправдывал.
— Не тряпка, — сказал Сергей, выпуская дым. — Просто не думал я, что люди способны такими вещами шутить – здоровье, дети. Мать тоже верила в него…
— Мать умерла, Серёжа. И мать ошибалась. А теперь что делать будешь?
— Не знаю. Поеду к нему, выбью дурь.
— Драться? Он же выше тебя, сильнее.
— А я злее.
Ирина не стала спорить. Погладила мужа по спине, пошла в дом — готовить обед и ужин. Сергей сидел в гараже дотемна. Выкурил всю пачку, потом вытрусил пепельницу в мусорный бак и вышел во двор. В дом заходить не хотелось — там дети, расспросы, ужин.
Вернувшись как можно позже, тихо прошел через коридор в комнату, лёг на диван в зале, уставился в потолок. Ирина ходила по кухне, гремела кастрюлями, потом вошла в зал, села рядом.
— Надо с ними поговорить, — сказала она. — С Мишкой и с Ольгой. Может, они объяснят.
— Чего объяснять? Всё ясно. Деньги на мотоцикл пошли, а не на лечение.
— А вдруг он правда кредит взял? И операция — отдельно?
— Ирина, ты сама в это веришь? — спросил Сергей, поворачиваясь к ней.
Ирина помолчала, потом вздохнула.
— Не верю.
Вечером позвонила Ольга. Ирина взяла трубку, вышла в сени. Сергей слышал только обрывки:
— Бессовестные вы…
Что отвечала Ольга, Сергей не слышал, но догадывался.
«…не имеете права… никто не обманывал… премия… Миша мечтал…» Потом голос Ирины взлетел вверх: «Ах, вы подлецы! Вы нас использовали!» И грохот трубки.
Ирина вернулась красная, с горящими глазами.
— Ольга говорит, что мы сами дураки. Что никто нас не заставлял прощать. Что Миша имеет право на мечту, а мы — жмоты и завистники.
— Пусть так, — сказал Сергей. — Я завтра к ним поеду.
— Не надо, Серёжа. Не доводи до греха.
— Надо. Я сказал выбью, значит – выбью!
На следующий день вечером Сергей поехал к брату. Ирина пыталась отговорить — не послушал. Дорога заняла десять минут, потом он поднялся на третий этаж пятиэтажки, где Ольга и Михаил снимали квартиру, и нажал кнопку звонка.
Дверь открыла Ольга. Накрашенная, в новой кофте, с золотой цепочкой на шее — не похоже на женщину, которая копит каждый рубль на операцию. Увидев Сергея, она попятилась, попробовала захлопнуть дверь, но он уже вошёл, отстранив её плечом.
Михаил сидел на кухне, перед ним стояла початая бутылка водки, банка тушенки, тарелка с нарезкой и с солёными огурцами. Увидев брата, он не встал, только посмотрел исподлобья, с вызовом.
— Здорово, благодетель, — сказал он пьяным голосом.
— Здорово, обманщик, — ответил Сергей, останавливаясь посреди комнаты.
Ольга захлопала дверцами шкафа, спряталась в угол.
— Я тебе не обманщик, — сказал Миша, поднимаясь. Шатался, но держался. — Вор — это тот, кто в карман залез. А я честно попросил, ты честно простил. Нет у меня перед тобой теперь ничего.
— Передо мной — ничего, — согласился Сергей. — А перед совестью? Перед мамой? Продал ты моё доверие за железяку, Мишка. И доверие матери нашей продал.
— Маму не тронь! — заорал Миша, и в голосе его прорвалась пьяная злоба. — Мама любила меня больше! Ты всегда был у неё нелюбимый, вот и злишься. Завидуешь, что у меня жизнь, а у тебя — корова да куры. Завидуешь, потому что я смелый, а ты — трус. Всю жизнь маму слушал, меня терпел, а теперь отыгрываешься.
Сергей побелел. Сжал кулаки так, что костяшки захрустели.
— Я тебя сейчас ударю, — сказал он тихо, страшно.
— А что, правду не любишь? — Миша шагнул вперёд, наступая на брата. — Ты всегда меня ненавидел, потому что я свободный, а ты — раб. Раб своего хозяйства, своей бабы, своих детей. А я — птица вольная!
— Гнида ты, а не птица, — сказал Сергей и ударил.
Удар пришёлся в грудь, не очень сильный, больше толчок. Но Миша, пьяный и неуклюжий, не удержался, опрокинулся на стул, задел стол — бутылка полетела на пол, разбилась, заливая линолеум водкой и стеклом. Ольга заверещала. Миша вскочил, разъярённый, бросился на брата с кулаками.
Дрались они без ударов в челюсть, без благородства, а с с криками, с хрипами, катаясь по полу, сшибая стулья и посуду. Сергей был коренастый, приземистый, его тяжело было свалить, но и сам он не мог дотянуться до высокого Мишкиного лица. Миша лупил куда попало — по плечам, по голове, разбил брату бровь. Сергей ударил в живот, потом схватил Мишку за волосы и приложил затылком о косяк. Миша взвыл, замахнулся — и в этот момент в дверь заколотили соседи. А потом и полиция.
Наряд приехал через двадцать минут. Участковый — капитан Ковалёв, усатый, с равнодушным лицом — записал показания, оглядел разгромленную кухню, покачал головой.
— Братья, значит. До чего дошли. Заявление писать будете?
— Не буду, — вытирая кр…вь с лица, сказал Сергей.
— И я не буду, — буркнул Миша, сидя на полу с фингалом под глазом.
Ковалёв посмотрел на обоих, почесал затылок.
— Дураки вы оба. Не большого ума людишки. Ладно, не хотите по-хорошему — живите как знаете.
И ушёл.
Сергей вышел на лестничную клетку, сел на ступеньки. Руки тряслись. Он не помнил, как потом спустился на первый этаж, как сел в машину, как доехал до дома. Ирина ждала на крыльце, увидела разбитое лицо и закричала. Но крик её доходил до Сергея как сквозь вату.
— Ничего, — сказал он. — Не тронь. Сам.
****
Через три дня Ольга сама пришла к Ирине. Зачем — никто не понял до сих пор. Может, хотела помириться, может, наоборот — выяснить отношения окончательно. Ирина открыла дверь, увидела невестку, помедлила, но впустила.
— Чай не предлагаю, — сказала Ирина, садясь за стол. — Говори, зачем пришла.
Ольга села напротив, теребя край дорогого шарфа. В новой куртке, с маникюром — Ирина сразу заметила, новый.
— Ира, выслушай меня, — начала Ольга. — Мы не должны оставаться врагами. Мы же родственники все таки.
— После мотоцикла? — Ирина усмехнулась. — Какие же мы родственники?
— Мотоцикл не имеет отношения к долгу. Это разные вещи. Миша мечтал о нём десять лет. Каждое лето вздыхал, когда кто-то проезжал мимо. Ему дали премию — такую большую впервые в жизни. Мы решили: один раз живём. Он мужик, он не может всё время в одних драных трусах ходить. Это унизительно. Хочется почувствовать себя мужиком, чтобы крылья за спиной, понимаешь?
— Нет, не понимаю, — пожала плечами Ирина и сложила руки на груди.
— В общем, долг он вернёт, просто не сейчас. Мне действительно нужна операция, лечение, реабилитация и если вы с долгом подождете, то я начну лечение по плану. Очередь наша подходит. Ну а долг вернем позже… потом.
— Вернёте? — переспросила Ирина. — Когда? Через десять лет? Или когда мотоцикл сгниёт? Вы нас обманули, Ольга. Твой Миша клялся, что деньги пойдут на операцию. Мать вашу покойную приплетал. А сам купил игрушку.
— Он не врал, — Ольга повысила голос. — Операция будет. Просто не в этом месяце, а в следующем. Но Миша тоже человек, он тоже имеет право на радость. Ты бы поняла, если бы у тебя муж был такой же.
— Мой муж не просит списать долги, чтобы на следующий день купить мотоцикл, — отрезала Ирина. — Мой муж работает и отвечает за свои слова. А твой — балабол и обманщик.Всю жизнь как попрыгунья-стрекоза. Взрослый мужик, а никакой серьезности. И ты это знаешь, Оля. Ты просто мужнюю сторону держишь.
Ольга заплакала. Не наигранно, а в самом деле — слёзы потекли по щекам, размазывая тушь.
— Ира, ну что же делать? Он не продаст мотоцикл, это его смысл жизни. А Сергей молодец, что согласился простить. Но теперь… что теперь?
— А теперь мы чужие люди, — сказала Ирина жёстко. — Передай своему Мишке: пусть не попадается на глаза. И деньги мы вернём, даже через суд. Расписки нет, но свидетели есть. Мы не отступимся.
— Зачем вы так? — всхлипнула Ольга. — Мы же семья.
— Семья — это когда помогают в беде. А когда садятся на шею и ножки свешивают — это не семья, это паразиты.
Ольга вытерла лицо, встала.
— Горько мне всё это, Ира. И жалко. И Мишку жалко, и себя. Но мы ничего не крали. Мы честно попросили, Сережа согласился простить. А теперь вы нас же и виноватыми делаете.
— Потому что вы и виноваты, — сказала Ирина, открывая дверь. — Прощай, Ольга.
Ольга вышла, не попрощавшись. Ирина закрыла за ней дверь, прислонилась к косяку и долго стояла так, глядя вслед Ольге, хотя та уже давно ушла.
Вечером она сказала Сергею:
— Я была права. Надо было сразу гнать его в шею. Не слушать про маму, не верить в операцию. Всё враньё.
Сергей сидел в кресле. Он сжимал и разжимал кулаки, глядя в одну точку.
— Дурак я, — сказал он. — Верил в добро.
— Верить надо в кого-то другого, — ответила Ирина. — А Мишке — никогда.
Прошло полгода.
Михаил мотоцикл не продал. Катался каждые выходные, выкладывал фотографии в соцсетях: то на фоне заката, то с друзьями у озера, то с Ольгой на пассажирском сиденье. Ольга ставила лайки и радовалась. Долг Сергею не вернули и, похоже, не собирались.
Сергей подал в суд. Но расписки не было — отдавал деньги как брату, без бумажки. Свидетели тоже не нашлись: разговор на кухне слышали только стены. Судья только развела руками.
— Документов нет, факт передачи денег не доказан. В иске отказать.
Сергей вышел из зала суда белый, как мел. Ирина взяла его за руку, молча повела домой.
С тех пор братья не встречались. На общие праздники не звали друг друга, на мамину могилу ходили в разные дни, чтобы случайно не столкнуться. Соседи судачили, бабы на лавочке вязали языками. Одни говорили: «Сергея жалко, развели как лоха». Другие: «Сам согласился простить, нечего теперь кулаками махать». Третьи: «Обоих жизнь накажет, мать в гробу переворачивается».
Жёны тоже не общались. Ирина при встрече с Ольгой в магазине отворачивалась, Ольга делала вид, что не замечает.
В один из зимних вечеров Сергей сидел на кухне у себя дома, глядя на заснеженные яблони. Ирина гладила утюгим рубашки к завтрашнему дню. Он взял старый альбом с фотографиями. Открыл на странице, где они с Мишкой маленькие — на крыльце, мама держит их за плечи. Похожие: Сергей хмурый, Мишка улыбается. И не поймёшь сейчас, кто из них тогда был счастливее.
За окном взревел мотор. Сергей выглянул: по улице, утопая в снегу, на оранжевом эндуро проехал Михаил. В новом шлеме, в новой куртке, и Ольга сзади, обхватив его за талию. Они свернули за угол и исчезли.
Сергей закрыл альбом, положил в ящик. Выключил свет. В темноте сказал сам себе:
— Живи как знаешь, брат…
А на другом конце города, в однокомнатной квартире, Михаил стянул шлем, поставил на полку, купленную в Икее. Ольга сварила пельмени, сели ужинать. За окном темнело.
— Миш, — спросила Ольга, — а Сергей так и не позвонил?
— Нет, — ответил Миша, разминая вилкой пельмень. — И не позвонит. Гордый.
— Может, ты сам бы… ну, набрал?
— Зачем? Я не виноват. Он простил, чтобы мы могли тебе лечение оплатить, а потом передумал. Это его проблемы.
— А мотоцикл?
— А мотоцикл — мой, — твёрдо сказал Михаил. — Я его на премию купил. Имею право.
Ольга вздохнула, подложила мужу ещё пельменей.
— Ладно, — сказала она. — Как-нибудь само рассосется.
Но… не рассосалось. И вряд ли рассосется…