В 1908 году Сергей Щукин приглашает гостей в свой особняк в Большом Знаменском переулке — купцов, родню, кого-то из городских. Поднимаются по лестнице, заходят в комнату и замирают.
На стене висит «Танец». Пять красных голых людей кружатся на синем фоне, держась за руки. Картина огромная, почти четыре метра. Написал её француз Анри Матисс, в России о нём почти никто не слышал. Щукин заплатил за неё столько, сколько его ситценабивная фабрика приносит за хороший месяц.
Гости молчат. Кто-то отводит глаза, одна дама, говорят, перекрестилась. Сам Щукин стоит у двери и улыбается. Он знает, что картина странная, и знает, что над ним будут смеяться — и смеются. Московская пресса называет его собрание «галереей сумасшедшего», родственники за спиной обсуждают, не пора ли учредить опеку.
А он покупает ещё. И ещё. Через десять лет в его доме будет 50 работ Пикассо, 38 Матиссов, Гоген, Сезанн, Ван Гог, Дерен, Руссо. Лучшее собрание новой французской живописи в мире — не в Париже, а в Москве, в купеческом особняке за Кремлём.
Зачем?
Человек, который не умел остановиться
Щукин был не первым в семье. Старший брат Пётр собирал русскую старину — иконы, рукописи, серебро. Брат Дмитрий — старых голландцев. Брат Иван разорился на покупке картин и застрелился в Париже. Сергей в этой семье считался самым практичным: вёл фабрику, торговал текстилем, заикался, был сухим и аккуратным.
И вдруг — Гоген. Потом Матисс. Потом Пикассо, которого тогда даже в Париже мало кто покупал.
К художникам он ездил сам, заказывал прямо в мастерских, без посредников. С Матиссом подружился, переписывался, пригласил в Москву — и Матисс приехал, прожил у него месяц, развешивал картины своими руками. Пикассо Щукин покупал десятками, когда тот ещё был молодой и злой.
В 1918 году большевики национализировали его дом вместе со всем собранием. Щукин уехал в Париж почти без денег. Прожил ещё двенадцать лет, иногда ходил смотреть на свои картины, которые теперь висели в музеях, и никогда не пытался ничего вернуть. Говорил: «Я собирал не для себя».
Третьяков и его художники
Павел Третьяков покупал по-другому. Не в Париже, а в Москве, у живых русских художников, многие из которых были небогаты, а некоторые — так просто нищие.
Историю с Верещагиным знают все, кто занимался Третьяковкой. Художник вернулся из Туркестана с огромной серией картин про среднеазиатскую войну. Выставка прошла в Петербурге, вызвала скандал — Александр II приказал убрать с глаз долой «Апофеоз войны» с пирамидой черепов. Никто не хотел покупать. Третьяков купил всё — 121 работу, целиком, не торгуясь. Заплатил 92 тысячи рублей. Сегодня это были бы десятки миллионов.
С Перовым было иначе. Третьяков платил ему вперёд за ещё не написанные картины, чтобы тот мог спокойно работать. С Крамским переписывался двадцать лет, ссорился, мирился, обсуждал каждую раму. С Репиным однажды поругался так, что они год не разговаривали — а потом Репин написал его портрет, тот самый, где Третьяков с бородой и опущенными глазами.
К художникам относился как к семье. Знал, у кого болеет жена, у кого долги, у кого пьёт сын. Помогал — но никогда об этом не говорил.
Бахрушин на толкучке
Алексей Бахрушин, кожевенный фабрикант, в воскресенье утром ходил на Сухаревку. Не за антиквариатом — за мусором. Старые театральные афиши, программки, выцветшие фотографии актёров, гримировальные коробки, балетные туфли. То, что после смерти актёра выбрасывали родственники, то, что лежало в сундуках по чердакам.
Над ним тоже смеялись: зачем богатому человеку чужое тряпьё? А он собирал. Подходил к старухам, торговался за афишу 1840 года, нёс домой свёрток.
К началу XX века у него был дом-музей театра — единственный в мире. Костюмы Щепкина, перчатки Мочалова, программа премьеры «Ревизора». В 1913 году он подарил всё это Академии наук — то есть государству. Сегодня это Театральный музей имени Бахрушина на Павелецкой.
Жил он скромно. Умер в 1929-м, при советской власти, директором собственного музея. Его не тронули — понимали, что трогать тут нечего, человек давно всё отдал.
Так зачем им это было нужно?
Про русских меценатов любят говорить красиво: широкая душа, православная традиция, чувство долга перед народом. Всё это в какой-то мере есть. Но если посмотреть на конкретных людей — Щукина, Третьякова, Бахрушина, Мамонтова, Морозовых, Тенишеву — становится видно: они не были похожи друг на друга. Разные характеры, разные веры, разные привычки. Объединяло их одно: они не могли остановиться.
Это была не благотворительность. Благотворительность — когда отдаёшь то, что тебе не очень нужно. А они отдавали лучшее: время, нервы, деньги, которые могли потратить на яхты и любовниц. Они жили этим. Покупка картины была для них таким же делом, как для другого купца — заключение крупной сделки. Только сделка эта была — с самим собой.
Каждый из них мог бы прожить обычную богатую жизнь: фабрика, дом, дача, семья, обед в Английском клубе. Они выбрали другое — тратили годы на то, что не приносило денег, везли в Россию картины, за которые над ними смеялись, скупали по чердакам пыльные афиши, хоронили художников за свой счёт.
Тюрьма
В 1900 году Савва Мамонтов сидел в Таганской тюрьме. Бывший миллионер, железнодорожный магнат, человек, который построил Абрамцево, открыл Шаляпина, основал Частную оперу, дал работу Врубелю, Серову, Коровину, Васнецову. Сидел по обвинению в растрате — на самом деле его подставили конкуренты, но это уже не имело значения. Состояние было арестовано, дом описан, имя испорчено.
На суд пришли художники. Все. Серов, Васнецов, Поленов, Врубель, Репин. Пришли свидетельствовать — не как друзья даже, а как люди, которых он сделал. Без Мамонтова не было бы Шаляпина — он сам это говорил. Не было бы абрамцевского круга. Не было бы той русской живописи 1880–90-х, которой мы теперь гордимся.
Мамонтова оправдали. Он вышел нищим, поселился в маленькой квартире за Бутырской заставой, при гончарной мастерской. Лепил, обжигал керамику, виделся с теми же друзьями. Прожил ещё восемнадцать лет. Умер в 1918 году, когда страна, в которой всё это было возможно, уже кончилась.
Похоронили его в Абрамцеве. На том самом месте, где когда-то по выходным собирались Серов, Васнецов, Врубель, Шаляпин, Поленов — и где была настоящая его жизнь, а не та, с миллионами и железными дорогами.