Тусклый свет одинокой свечи выхватывает лишь часть стола, оставляя углы комнаты в глубокой, «нуарной» тени. Краснолюд сгребает кости в кулак.
Три четверки выстроились в ряд, словно тяжелая пехота, а две шестерки прикрывают их фланги. Фул-хаус. Перемешивай, Золтан, — спокойно говорит ведьмак.
Три кости замирают бок о бок. На каждой — по две точки. В народе их называют «Тройкой висельников» — за то, что когда они выпадают приходит удача.
Дверь таверны открывается с тяжелым, протяжным скрипом, который эхом разносится по спящей улице.
За воротами открывается бесконечный тракт, уходящий в серую дымку. Первый луч солнца, еще не греющий, а лишь режущий небо сталью, падает на лицо Геральта. Он щурится, его зрачки превращаются в тонкие нити.
На лице ведьмака играет редкая, почти дерзкая ухмылка — азарт победы над Золтаном все еще бурлит в жилах, как порция крепкого эликсира. Удача любит смелых, а Одо любит хвастаться своими деньгами. Пришло время избавить его от этого бремени.
Три кости замирают в центре стола, образуя четкий треугольник. Три четверки. «Тризубец Посейдона», — чеканит Геральт, и свет от камина ложится на кости, превращая точки в глубокие черные кратеры.
Три одинаковые грани, три римские тройки. В Темерских притонах этот сет называют «Триадой» или «Ведьминым кругом» — комбинация, которая кажется скромной, но на деле отсекает любые слабые пары соперника, как коса срезает колосья. Для Одо это «Узел»: три тройки стягивают петлю на его кошельке, заставляя его потеть.
Кости замирают, разделяясь на два четких фланга. Две шестерки и две единицы. «Корона и Прах», — произносит Геральт.
Одо с шумом отталкивает от себя кости, и они в беспорядке разлетаются по столу, врезаясь в пустые кубки.
Щедрость Одо! — Будет что вспомнить на тракте, когда сухари станут слишком черствыми.
Они всегда зовут меня, когда прижмет. Когда тени в углах начинают щелкать зубами, а дети не возвращаются с покоса. Тогда ведьмак — спаситель. Мастер. Необходимое зло. А когда чудовище издохнет в канаве… я снова стану выродком. Мутантом, от которого прячут серебряные ложки и дочерей. Люди не меняются. У них просто меняются страхи.
Геральт поправляет перевязь. Медальон на его шее — оскаленная голова волка — начинает мелко дрожать, выстукивая ритм о кожаную куртку.
Он проходит мимо группы крестьян. Те замолкают, провожая его тяжелыми взглядами. Мужчина в засаленной рубахе сплевывает на дорогу, как только ведьмак проходит мимо.
Центр предместий. Точка, где жадность встречается с отчаянием. Здесь пахнет навозом и дешевой рыбой.
Святоши... Пахнут ладаном, старой бумагой и ложью. Они строят храмы, чтобы отгородиться от монстров, но забывают, что самые страшные твари не боятся святой воды. Они рождаются из их же проповедей.
Преподобный думает, что свет прогонит Зверя. Посмотрим... На деле же, старик просто разжигает аппетит у того, кто привык ужинать в темноте.
Рука ведьмака в кожаной перчатке ложится на крышку тяжелого дубового комода. Медальон на груди едва заметно подрагивает — дом так пропитан фанатичной верой и скрытой злобой, что магия здесь ощущается как привкус меди на языке.
Пальцы нащупывают потайную нишу в стене за иконой. Старая книга. «Пророчество Итлины».
Оставим веру фанатикам, святой отец. Мне нужен пропуск в город. Вызима заперта плотнее, чем сундук, а мне нужно попасть за стены. У вас есть пропуск.
Преподобный медленно поднимает глаза. В них нет божьего милосердия — только холодный расчет и застарелая желчь.
Слова старика всё еще звучали в ушах, как скрип несмазанных петель. Отказ был ожидаем. Преподобный крепко держался за свою власть, используя страх перед Зверем как цепь, на которой он держал всю округу.
Пропуск в Вызиму стал не просто документом, а ценой жизни, которую ведьмак должен был заплатить, выполняя чужую и грязную работу.
Он поправил перевязь меча. Стальной клинок за спиной казался непривычно тяжелым. Ведьмак знал, что разжигание огня в часовнях — это не обряд очищения, а приглашение на бой.
Геральт шел вдоль берега, где под ногами хрустели ракушки и битая чешуя. Рыбацкая деревня встретила его недружелюбным молчанием: рыбаки, чинившие сети, провожали его тяжелыми взглядами, но тут же отворачивались, едва ведьмак смотрел в их сторону.
Две пятерки.
Харен едва заметно приподнял бровь. Хороший бросок для начала.
Харен Брогг едва заметно усмехнулся, глядя на бросок ведьмака. В кабацком жаргоне Предместий такую комбинацию называли «Слепая паства». Это был сильный ход, практически отсекающий ведьмаку путь к победе в этом раунде.
Геральт молча сгреб кости обратно в стакан. На дерево лег «Малый дозор» — комбинация из двух троек и двух двоек.
Геральт коротким движением смахнул две кости обратно в стакан, оставив на столе неподвижные тройки. Риск был неоправданно велик для обычного игрока, но ведьмак чувствовал ритм падения костей так же четко, как биение сердца жертвы.
Три тройки — словно священники, усевшиеся в ряд, и две четверки — как их верные телохранители, прикрывающие фланги.
Глаза змеи. В Предместьях этот бросок считался дурным предзнаменованием. Четыре единицы смотрели на него холодными черными точками.
Геральт видит, как Харен, стремясь загладить недобрый знак «змеиных глаз», лезет под тяжелую дубовую полку и извлекает оттуда кусок синего метеорита.
Геральт отошел от дома Харена, и тут же из тени перевернутой лодки вынырнула фигура. Это был старый рыбак, чье лицо за годы на ветру превратилось в дубленую кожу, иссеченную глубокими морщинами.
Круг замкнулся. Харен боится за свои тюки, рыбаки боятся за свои жизни, а Преподобный боится потерять контроль. Все они заперты в этой деревне, как крысы в бочке, и я — единственная щель, через которую они надеются выбраться.
Пора напомнить святому отцу, что у любой услуги есть цена, и моя — растет с каждой новой байкой о монстрах.
Геральт стоял в тени церковного нефа, где запах ладана смешивался с едкой вонью речного ила, пропитавшей его одежду.
Старик замер у алтаря, его пальцы нервно перебирали четки. Он слышал о том, что произошло на берегу, и теперь смотрел на ведьмака не как на спасителя, а как на живое напоминание о грехах, которые не смыть святой водой. Ведьмак выполнил контракт на утопцев.
Геральт стоял перед Преподобным, чувствуя, как между ними натягивается невидимая струна. В руках ведьмак сжимал не рукоять меча, а тяжелое известие о смерти — просьбу упокоить человека в освященной земле склепа под церковью.
Пусть пламя Вечного Огня укажет Зверю, что мы еще не сдались. Когда последняя искра вспыхнет в пятой часовне и ты вернешься живым — я дам тебе разрешение. Тогда ты сможешь открыть склеп и совершить обряд.
Ведьмак почувствовал, как медальон на его шее начал едва заметно вибрировать. Легкое покалывание в районе груди предупреждало — дело здесь не в обычных разбойниках или чуме. Воздух пах озоном и гнилой водой, хотя ближайшее болото было в паре миль отсюда.
Старушки, чьи лица в полумраке избы напоминали иссохшие плоды, смотрели на еду с нескрываемым изумлением. В этих краях щедрость была редкостью, особенно от профессиональных убийц чудовищ.
Геральт промелькнул мимо ловчего серой тенью. Тот лишь успел раскрыть рот, чтобы что-то выкрикнуть, но ведьмака уже и след простыл — только грязь брызнула из-под сапог.
Дверь корчмы скрипнула так пронзительно, что ведьмак невольно поморщился. Внутри пахло кислым пивом и старой пылью.
Геральт отошел от стола, где местный шулер, нервно подергивая глазом, пытался спрятать в рукав лишнюю кость. Ведьмак не стал ломать ему пальцы — сегодня у него были дела поважнее.
Он подошел к корчмарю и тяжело опустил на стойку свой походный рюкзак. Внутри звякнули метеоритный слиток и алхимические реторты.
— Присмотришь за вещами, — это был не вопрос, а констатация факта. — Вернусь — заберу. Пропадет хоть один ремешок — спалю заведение.
Корчмарь, сглотнув слюну, обеими руками подхватил сумку и потащил её в чулан за стойкой, кряхтя от веса ведьмачьего скарба.
Две шестерки и две четверки... Две пары, — проворчал краснолюд, почесывая бороду. Золтан с торжествующим воплем хлопнул ладонью по бочке. Его кости замерли, показывая две шестерки и две пятерки.
Золтан сгреб кости в кулак, потряс их так, что они затрещали, словно град по крыше, и с силой швырнул на дерево. Кости запрыгали и, словно по команде, замерли в ряд.
— Каре! Четыре четверки! — взревел краснолюд, вскакивая со своего места.
Краснолюд сиял, как начищенный медный таз. Геральт молча пододвинул к себе кости. В его глазах зажегся тот самый холодный азарт, который появлялся за секунду до схватки с бруксой или грифоном.
На дереве замерли кости: единица, двойка, тройка, четверка и пятерка. После невероятного покера Золтана этот бросок выглядел как холодный расчет профессионала.
Глаза кота», — бросил Геральт, когда на бочку с глухим стуком легли четыре двойки.
Золтан так и замер с открытым ртом. Выбросить каре из двоек с ходу, без единого переброса — это было чертовски символично.
Золтан замер, затаив дыхание, и медленно поднял стаканчик. Пять костей лежали плотной кучкой, и на каждой из них скалились три точки.
— ПОКЕР! На тройках! — Золтан едва не свалился с бочки от хохота, вытирая слезы кулаком.
Ведьмак встряхнул стаканчик и, почти не глядя, выплеснул кости на дерево. Четыре кубика замерли мгновенно, выстроив безупречный ряд.
— Каре из четверок, — констатировал Геральт.
Фулл-хаус,. Удача дама капризная, не стоит испытывать её терпение.
Золтан только развел руками, глядя на пустую столешницу.
Азарт захлестнул друзей с головой. Геральт и Золтан снова склонились над бочкой. В воздухе пахло табаком, дешевым элем и предчувствием большой крови.
Азарт начал улетучиваться так же быстро, как остывает эль на сквозняке. Геральт почувствовал, как пальцы, до этого ловко перебиравшие кости, непроизвольно сжались в кулак.
Четыре пятерки смотрели на Золтана, как немое обвинение в излишней самоуверенности.
— «Коготь кикиморы», — негромко произнес Геральт, используя старое ведьмачье название.
Золтан перевернул свой пустой кошель и разочарованно встряхнул его — из него не выпало даже стертой медной крошки.
Твою ж в качель, Геральт!. Оставил ты меня с голым гузном. Ни единого орена! Даже на кружку паршивого пойла теперь не хватит, чтобы обмыть твой проклятый «Коготь кикиморы».
Геральт вспомнил как Шани устало поправляя выбившуюся прядь волос и, глядя Геральту прямо в глаза, произносит слова. Я отвела Альвина к Абигайл. Только она в этих Предместьях понимает, что делать с его даром.
Немного игольчатого мирта не помешает.
Поговорив с ведьмой и увидев, как мальчик реагирует на мирт, ведьмак наконец осознает масштаб беды. Это не просто детские кошмары, о которых твердила Шани, и не случайный каприз природы.
Альвин является мощным Истоком, стихийной силой, способной как созидать, так и превращать города в пепел.
Лицо Геральта максимально сосредоточено. В его голове, словно вспышки монтажа, проносятся образы: тревога в глазах Шани, пугающее спокойствие Абигайл и лихорадочный шепот Альвина.
Яркое полуденное солнце заливает Предместья Вызимы ослепительным светом. Геральт неспешно, почти лениво идет по центральной улице деревни; его седые волосы ярко сияют на фоне серого неба, а тени от меча за спиной ложатся на землю длинными, острыми клиньями.
Птицы, ослепительно белые в полуденных лучах, важно перегораживают путь, хлопая крыльями и поднимая облака мелкой пыли.
Опасно теперь выходить по ночам из домов, — долетает до слуха Геральта обрывок фразы. Стая белых гусей, только что преграждавшая ему путь, с тревожным гоготом бросается врассыпную, словно почуяв невидимую тень.
Ведьмак идет размеренным шагом, его фигура в черной коже кажется чем то неестественным среди этой сельской идиллии.
Геральт останавливается в тени на краю деревни. Страницы бестиария шуршат, словно сухая листва, и в кадре мелькают детальные зарисовки чудовищ, выполненные тушью — когтистые лапы, искаженные яростью морды и сложные схемы уязвимых мест.
Геральт стоит перед старейшиной — сухим, жилистым стариком, чья фигура в длинных одеждах кажется монолитом на фоне церковных стен.
Вот что узнал Геральт от жителей деревни.
Три столпа местной общины, три черных пятна на совести деревни.
Первым был Одо. Человек, чей смех звучал как скрип несмазанных петель. Он заливал свой страх дешевым вином, прячась за высоким забором, но даже самый крепкий спирт не мог заглушить шепот, идущий из его сада. Там, под корнями дикого хмеля, Одо закопал не только семейные тайны, но и остатки своей души, которые теперь прорастали ядовитыми цветами.
Затем — Микула. Трус, облаченный в помятые стражницкие доспехи. Он стоял на мосту, глядя в мутные воды, и видел там не отражение небес, а лики тех, кого предал ради горсти медяков. Его глаза, вечно бегающие и полные суеверного ужаса, искали спасения в ведьмачьем мече, хотя истинное чудовище он каждое утро видел в зеркале.
И, наконец, Харен. Делец с душой старьевщика и хваткой стервятника. Его хижина у реки была перевалочным пунктом для всего, что не должно было видеть дневного света. Он клялся в верности богам, пока подписывал накладные для Саламандр, продавая своих же соседей в рабство за звонкую монету. Харен верил, что золото не пахнет, пока запах тлена и серы не заполнил его собственный дом.
Река в Предместьях — это не символ жизни, а мутная артерия, несущая тину, обломки старых лодок и тяжелые секреты Харена Брогга. Высокая пожелтевшая осока колышется от ветра, цепляясь за ведьмачьи сапоги, а туман клочьями стелется по воде, скрывая противоположный берег.
Пришло время помочь Микуле. Стражник вздрагивает, и в его глазах вспыхивает смесь облегчения и первобытного страха. Он протягивает Геральту тяжелый ржавый ключ, стараясь не коснуться руки ведьмака.
Он нанял профессионала, чтобы тот расчистил ему путь к богатству, надеясь, что ведьмак не заметит за горами трупов гулей истинную цель своего заказчика. Ведьмак всё понимает. Он видит эту жадность, прикрытую служебным долгом, так же ясно, как следы когтей на камне. Но контракт есть контракт, а золото Микулы пахнет не лучше, чем могильная земля.
Геральт идет к склепу — массивному каменному зёву, который веками врастал в холм, скрывая под своими сводами тайны, от которых у местных жителей холодеет внутри.
Грубые, покрытые шрамами пальцы осторожно срезают стебли ласточкиной травы и аккуратно срывают лепестки белого мирта
Он растирает лист между пальцами, вдыхая резкий, терпкий аромат. Этот запах на мгновение перебивает зловоние гнили, доносящееся из открытого зева склепа. Геральт понимает: в темноте подземелья ему понадобятся не только меч, но и энергия этих трав, превращенная в эликсиры.
По руке ведьмака, пробираясь под кожаный доспех, пробегают яркие синие разряды. Ведьмак жадно, почти грубо черпает энергию, его тело выгибается от колоссального напряжения.
Из вязкой темноты склепа ведьмак видит белую кисть руки. На полу лежит тело молодой женщины. Её платье изорвано, но на лице застыла маска не ужаса, а странного, отрешенного покоя. Это не жертва когтей гуля — на коже нет следов пиршества подельщиков.
Прямо у её безжизненных пальцев в пыли лежит маленький стеклянный пузырек. В слабом свете стекло тускло поблескивает, а на дне еще сохранилась капля мутной, радужной жидкости.
Геральт обездвиживает гуля Аардом и с размаху убивает его мечом.
Ведьмак подносит эликсир к губам и выпивает его одним резким глотком. Окружающий мир становится контрастным, черно-белым, залитым холодным призрачным светом.
Из черноты разрытых могил одна за другой показываются костлявые, лишенные кожи лапы, жадно впивающиеся в гранит.
Стальной меч в его руках превращается в сияющую полосу смерти. Ведьмак наносит серию точных, хирургических ударов: лезвие с сочным хрустом разрубает позвоночники и вскрывает глотки тех, кто еще секунду назад был смертельно опасен.
Три гуля, щелкая челюстями, одновременно прыгают на ведьмака с разных сторон, пытаясь взять его в кольцо. Он не стоит на месте, его тело превращается в непрерывный вихрь стали, где каждое движение перетекает в следующее без малейшей паузы.
Ведьмак пошатывается. Он понимает, что промедление стоит жизни. Геральт вскидывает дрожащую руку. Знак Аард вырывается с такой силой, что воздух в склепе на мгновение сжимается. Два мощных удара с разворота и лезвие находит цели: сталь с влажным хрустом проходит сквозь шеи двух ближайших гулей.
Его пальцы, испачканные в черной жиже гулей, с трудом откупоривают флакон с «Ласточкой». Мгновение — и по телу Геральта пробегает мощная судорога. Трансформация после получения нового уровня. Опыт сражений кристаллизуется в новую силу. Его мышцы наливаются стальной мощью, а движения обретают ту пугающую точность, которая отличает ведьмака от простого наемника.
Геральт останавливается в самом сердце склепа перед массивным каменным алтарем, исписанным древними, едва тлеющими рунами. Ведьмак медленно протягивает ладонь к камням. Знак Игни теперь — не просто вспышка, а послушная стихия. Огонь освещает самые темные углы склепа, мгновенно превращая вековую паутину в пепел и заставляя тени испуганно метаться по стенам.
Тяжелая, оббитая железом дверь склепа со стоном отворяется, выпуская наружу облако вековой пыли и леденящий могильный холод. Из непроглядной тьмы медленно проступает силуэт Геральта
Ведьмак идет размеренно, его походка после выпитой «Ласточки» обрела былую легкость и хищную грацию. После эликсиров его движения стали текучими, пугающе правильными — так движется только смерть, когда она точно знает имя своей следующей цели.
Белый Волк возвращался к Микуле. Он не чувствовал ни торжества, ни радости от выполненного заказа. В его сумке, рядом с пучками целебных трав, лежал маленький пузырек — крошечный стеклянный свидетель большого предательства.
На мосту застыли тени, которых здесь быть не должно. Это не просто дорожная банда — рядом с оборванцами в кожаных куртках высится сухая фигура в расшитых серебром одеждах. Маг. Его ладони пульсируют синеватым светом, а на груди тускло поблескивает знак Саламандры.
Маг Саламандр резко вскидывает руки, и между его ладонями вспыхивает точка ослепительно-белого, невыносимого света. Всё превращается в хаотичное нагромождение ярких пятен и плывущих теней.
Пламя, вызванное заклятием мага, охватывает плечо ведьмака, жадно вгрызаясь в кожаный доспех. В этом хаосе огня и света ведьмак демонстрирует сверхчеловеческое хладнокровие.
Безумный ученый в заляпанном реагентами халате, размахивающий руками, и ведьмак, чей доспех всё еще дымится после магического пламени. Калькштейн говорит быстро, захлебываясь словами. Ему нужна кровь, но не просто кровь, а субстанция, пропитанная трупным ядом и магией разложения.
В голове наконец сложилась мозаика, которую так старательно пытался скрыть Микула. Девушка, чье тело ведьмак нашел в холодных объятиях склепа, не была случайной жертвой гулей. Ильза... так её звали.
Мост усеян телами, а туман медленно скрывает следы недавней бойни. Геральт, тяжело дыша, обходит поверженных врагов. Ведьмак подбирает с моста мечи с клеймом Саламандры. Металл зловеще поблескивает, отражая холодную решимость его обладателя. Это оружие — не просто трофеи, это весомое доказательство того, что зараза проникла в самое сердце Предместий.
Вещи мертвецов всегда находят новых хозяев, особенно если на клинках стоит знак Саламандры. Геральт шел к хижине Харена, и тяжелая связка мечей за его спиной пела свою металлическую песню. В этом мире сталь была единственной твердой валютой, а Харен Брогг знал в ней толк лучше любого ростовщика в Вызиме.
Геральт возвращается медленным, тяжелым шагом. За его спиной — пустые флаконы из-под эликсиров, в его карманах — золото Харена, пахнущее речной тиной и предательством.
Микула говорил о склепе так, словно это была просто кладовая с заплесневелым добром, которую нужно вычистить от вредителей
Геральт резко разворачивается, оставляя дрожащего Микулу за спиной, и снова направляется в сторону темного холма; его силуэт, движется неумолимо, а тракт под ногами словно гудит от скрытого напряжения.
Склеп Микулы уже отдал тело Ильзы и яд Саламандр, но где-то там, в непроглядной глубине за обрушенными колоннами, пульсировало что-то еще — тайна, которую стражник надеялся похоронить навечно под слоем праха и костей.
Сапоги вбивали дорожную пыль в серую землю Предместий, а мысли ведьмака, словно почуявшие след гончих, возвращались к Микуле. В этом мире редко случаются совпадения, и уж точно не в тех местах, где пируют Гули на костях забытых рыцарей.
Там, где еще час назад высилась глухая стена из обломков и векового камня, теперь зияла пустота. Некогда заваленный проход был очищен.
Тела в изорванных вызимских колетах были разбросаны в беспорядке, словно сломанные куклы. Одни застыли в нелепых позах у стен, другие — в попытке доползти до выхода.
Там, где камень истончился от времени и сырости, ведьмак почуял неладное. За стеной дышала тьма, и это дыхание было зловонным. Геральт знал: Микула надеялся, что эта преграда станет могильной плитой для правды, но у стали и магии были свои планы на этот день.
Гулкое эхо шагов Геральта разносилось по катакомбам, пока он не уперся в очередную преграду. Камень здесь был едва толщиной в ладонь, а за ним, в душной тишине, слышалось мерное, чавкающее сопение. Два гуля. Они не ждали гостей, уверенные, что эта стена — их надежный заслон от света и живых.
Тьма в глубине склепа была не просто отсутствием света — она была живой, густой и пахла вековой гнилью. Геральт замер, когда воздух в подземелье внезапно стал ледяным. В «кошачьем» зрении мир задрожал, и из самых дальних, нетронутых углов захоронения проступили очертания существа, чье имя заставляло бледнеть даже опытных охотников. Древний Альгуль., как сами эти руины.
Озрелл — это не просто падальщик, это древнее зло, облаченное в костяную броню и ярость. Убить Альгуля такой силы мечом, не оставив на собственной шкуре памятных борозд, — задача для самоубийцы или для того, кто понимает, что в бою с тварью хитрость острее любого меча.
Король склепа пал, и тишина, воцарившаяся в пещере, стала для него единственным реквиемом. Озрелл лежал у ног ведьмака — гора бледной плоти и костяных шипов, которые больше никогда не вонзятся в живую плоть.
Ведьмак достает нож и ловким, привычным движением срезает голову чудовища. Это не просто трофей. Он знает, что королевский ловчий, ждущий вестей о безопасности тракта, будет более чем доволен. Но еще больше он будет поражен тем, что ведьмак расскажет о «сокровищах», которые охраняла эта бестия.
В его сумках теперь лежало то, ради чего Микула готов был пойти на убийство — старинные монеты и украшения, чей блеск в призрачном свете "Кошки" казался холодным и зловещим.
Очередная серия этой скверной пьесы подходила к концу. Геральт стоял на холме, и невольно пускался в рассуждения, которые так не любил.
Он думал о том, что Предместья — это не просто точка на карте, а сточная канава человеческих душ. Преподобный молился богам, пока его паства точила ножи. Микула мечтал о золоте, шагая по телам своих же товарищей. А Ильза... она просто хотела тишины, которую нашла в маленьком стеклянном флаконе.
Он чувствовал вес монет в сумке — тяжелое, грязное золото, за которое заплачено ложью. Шани ждала вестей об Альвине, Саламандры ждали своего часа, а мир продолжал вращаться, не замечая, как в глубокой пещере под Вызимой стало на одно древнее зло меньше.
Забудьте о тенях и тайнах, что прячутся во тьме. Самое страшное случается при свете дня, когда солнце стоит в зените и выжигает последние остатки стыда. Полдень в Предместьях пах сухой пылью и горячим навозом.
Оставалась последняя минута нашего приключения. Мир не изменился от того, что в одном склепе стало чище. Солнце всё так же безжалостно выжигает грязь Предместий, а люди всё так же прячут за ставнями свои мелкие грехи. Но сегодня у этой истории другой финал.
Мешковина разваливается, являя миру уродливую, застывшую в предсмертном оскале голову Озрелла. Бледная кожа древнего альгуля в лучах солнца кажется перламутровой, а костяные шипы всё еще источают трупный яд.— Король склепа больше никого не побеспокоит. Микула может спать спокойно. Если, конечно, совесть позволит.
Ловчий молча кидает ведьмаку кошель. Короткий звон монет в воздухе — единственный звук в наступившей тишине. Геральт ловит золото на лету, даже не глядя на него. Он разворачивается и уходит, оставляя позади и Ловчего, и голову чудовища, и всю ту ложь, что скопилась в этом склепе.
Смотрите в полной кинематографичной серии в нашем сообществе ВКонтакте https://vk.com/club235632888
или здесь https://rutube.ru/video/9bcfa95ee2eee58000bde05836194d42/
