Ольга закрыла чемодан с третьей попытки, потому что рукав теплой кофты все время попадал под молнию.
Кирилл стоял у двери спальни и смотрел не на нее, а на чемодан. Будто если не смотреть жене в лицо, разговор можно будет считать не до конца настоящим. На кухне в это время звякала ложка о чашку, и Светлана смеялась своим тонким смешком, который за последние две недели начал раздражать Ольгу сильнее будильника по утрам.
– Ты куда собралась? – спросил Кирилл.
– К Лене. На несколько дней.
– Это из-за завтрака?
Ольга наконец подняла голову. Вот в этом был весь Кирилл. Если дом горит, он спросит, не из-за спички ли все началось. Если человеку больно, он найдет самый маленький повод и будет держаться за него, как за ручку двери.
– Нет, Кирилл. Не из-за завтрака.
– Тогда из-за чего? – Он раздраженно потер переносицу. – Папа попросил сделать Свете кашу. Ну попросил. Что тут такого?
Ольга села на край кровати и застегнула боковой карман чемодана. В кармане лежали таблетки от давления, зарядка, две пары носков и старая расческа, которую она все время забывала выбросить.
– Я хочу жить, а не прислуживать новой жене твоего отца, – сказала она. – И не хочу больше объяснять взрослым людям, где в квартире мусорное ведро.
Кирилл выпрямился.
– Ну ты сейчас совсем уже. Прислуживать. Сказала тоже.
– А как это называется?
Он открыл рот, но из кухни донесся голос Валерия Петровича:
– Кирилл, там чайник опять не греет. Скажи Оле, пусть посмотрит.
Ольга даже не усмехнулась. Только дернула ручку чемодана вверх.
– Вот так и называется.
Две недели назад все выглядело почти прилично.
Валерий Петрович позвонил в субботу утром, когда Ольга пыталась оттереть плиту после сбежавшего кофе. Кирилл сидел за столом, ел бутерброд и листал новости. Телефон у него лежал на громкой связи, потому что руки были в масле.
– Сын, тут такое дело, – сказал отец. – Мы со Светой на пару дней к вам заедем.
Ольга замерла с губкой в руке.
– К нам? – спросил Кирилл. – А что случилось?
– У нее в квартире трубу прорвало. Там сушить будут, мастера, грязь. Ну и смысл нам там сидеть? Мы тихо, без проблем. Ты же понимаешь.
Ольга посмотрела на мужа. Он в такие моменты всегда делал лицо человека, которого уже поставили перед фактом, но он еще надеется назвать это просьбой.
– Пап, ну надо с Олей поговорить.
– А что говорить? Мы же не чужие.
Вот это «мы же не чужие» прозвучало так уверенно, что Ольга сразу поняла: разговора не будет. Будет переселение. Потом ее еще и виноватой сделают, если она спросит, сколько именно продлятся эти пару дней.
Светлана была второй женой Валерия Петровича. Женой, правда, она стала недавно, всего три месяца назад. До этого она два года числилась просто знакомой, потом помощницей по документам, потом женщиной, которая хорошо влияет на отца. Так говорил Кирилл.
– Папа ожил рядом с ней, – объяснял он Ольге. – Ему после маминой смерти тяжело было.
Ольга не спорила. Мама Кирилла умерла пять лет назад, и Валерий Петрович действительно долго ходил как человек, который не знает, куда деть руки в собственной квартире. Потом появилась Светлана. Светлая укладка, красная помада, голос с вечной жалобной ноткой и привычка говорить о себе в третьем лице: Светочка устала, Светочке нельзя нервничать, Светочка сегодня без сил.
Ольга сначала старалась быть нормальной. Не ревновать покойную свекровь к новой жене. Не кривиться, когда Валерий Петрович в семьдесят один год называл пятидесятидвухлетнюю Светлану девочкой. Не замечать, как эта девочка садится за стол и сразу смотрит, кто ей подаст тарелку.
Когда они приехали «на пару дней», Светлана вошла в квартиру первой. В светлом плаще, с маленьким чемоданом на колесиках и пакетом с лекарствами. Валерий Петрович тащил еще две сумки, подушку в наволочке и какую-то коробку с банками.
– Олечка, ты не переживай, мы вас не стесним, – сказала Светлана с порога. – Мне бы только уголок, где прилечь. У меня давление от этих труб поднялось, представляешь?
Кирилл тут же забрал у нее плащ.
– Конечно, располагайтесь.
Ольга стояла в коридоре и смотрела на чемодан. Для пары дней чемодан был слишком собранный. Там было не две футболки и зубная щетка. Там была жизнь с запасом.
– Комнату Дениса освободим, – сказал Кирилл.
Денис, их сын, учился в другом городе и приезжал раз в месяц. Его комната уже давно была не детской, но Ольга все равно называла ее Денискиной. Там стоял письменный стол, на полке лежали его старые тетради, в шкафу висела куртка, которую он почему-то не забирал. Для нее эта комната была маленьким доказательством, что сын все еще возвращается домой.
Светлана прошла туда, огляделась и сказала:
– Хорошая комнатка. Только шторы темные. Я от темных штор тревожусь.
Ольга тогда промолчала. Первый день. Гости. Труба. Давление. Не начинать же с штор.
Вечером она сварила суп, пожарила курицу, достала соленые огурцы. Валерий Петрович ел с аппетитом, Светлана ковыряла ложкой картошку и вздыхала.
– Мне жареное нельзя, – сказала она.
– Так суп есть, – ответила Ольга.
– В супе морковь пережаренная.
Кирилл кашлянул.
– Оль, может, ей завтра что-нибудь легкое сделать? Овсянку там, творог.
Ольга посмотрела на него через стол.
– Она сама может сказать, что ей купить.
– Кирюша, да я не привередничаю, – мягко сказала Светлана. – Просто после пятидесяти уже надо себя беречь. Ты молодец, что заботишься.
Кирилл расплылся от этого «молодец». Ему редко так говорили. Ольга это знала и даже где-то понимала. Но понимание не помогало, когда на следующий день она стояла у плиты в семь утра и варила овсянку на воде, потому что Светлане молоко нельзя, но на совсем пустой воде ей грустно, поэтому надо добавить половину банана и щепотку корицы.
Светлана вышла на кухню в халате. Чужом. Ольгином. Голубом, махровом, с вытянутым поясом.
– Я взяла, ничего? Мой не просох.
Ольга открыла рот, потом закрыла. Халат висел в ванной за дверью. Чтобы взять его, надо было открыть шкафчик, где лежали полотенца, и порыться.
– Ничего, – сказала Ольга.
И сама услышала, как в этом «ничего» хрустнуло что-то неприятное.
Первые три дня она держалась.
После работы заезжала в магазин, потому что Светлане нужны были нежирный творог, миндальное молоко, хлебцы без дрожжей и груши мягкие, но не слишком. Валерий Петрович ел как обычно, но тоже быстро привык, что ужин появляется сам. Кирилл задерживался на работе, а когда приходил, отец уже сидел на кухне и рассказывал ему, что Ольга слишком много солит.
– Я не говорю, что плохо, – объяснял Валерий Петрович. – Просто у Светы от соли отеки.
Ольга мыла сковороду и думала, что раньше в этой кухне по вечерам было тихо. Не всегда радостно, не всегда мирно, но свое. Можно было оставить чашку в раковине до утра. Можно было съесть яичницу прямо со сковородки, если день вымотал. Можно было не отвечать на вопрос, почему полотенце висит не там.
Теперь в ее квартире все время кто-то был.
Светлана лежала на диване в комнате Дениса и смотрела сериалы с телефона без наушников. Валерий Петрович ходил по коридору в носках и открывал окна. То душно, то тянет, то запах с кухни. На стиральной машине стояла их косметичка. В холодильнике появились баночки с надписями от руки: «Свете», «папе», «не трогать». На полке с крупами Светлана поставила свой чай для печени и сказала, что обычный черный чай вреден для сосудов.
На четвертый день Светлана попросила купить ей лекарства. Не просто одно лекарство, а целый список: таблетки от давления, капли, магний, мазь для суставов, еще что-то «для вен», название которого она написала на клочке бумаги так, будто специально шифровала.
– Олечка, ты же после работы мимо аптеки идешь, – сказала она. – А Валере тяжело. У него колено.
Ольга в тот день ехала домой с сумкой продуктов, пакетом из аптеки и своей рабочей папкой, потому что завтра надо было доделать отчет. Дверь ей открыл Валерий Петрович.
– Наконец-то. Света уже волновалась.
Не «спасибо». Не «тяжело тебе, наверное». Наконец-то.
Светлана перебрала лекарства прямо на кухонном столе.
– Это не та мазь.
Ольга застыла с пакетом хлеба в руках.
– Какая была в списке, такую и купила.
– Я, наверное, не так написала. Мне нужна была другая, с желтой полоской. Ну ладно, завтра поменяешь.
Ольга посмотрела на Кирилла. Он стоял у холодильника, пил воду из стакана и делал вид, что выбирает, чем помочь. Конечно, не выбрал.
– Завтра я после работы еду к стоматологу, – сказала она.
– Тогда Кирюша поменяет, – нежно сказала Светлана.
Кирилл дернулся, как будто его внезапно включили в разговор.
– Да, конечно.
На следующий вечер он, разумеется, забыл. Мазь так и осталась лежать на столе, и Светлана еще три дня вздыхала, что суставы у нее теперь болят сильнее, потому что с возрастом нельзя прерывать лечение.
Ольга молчала. Но внутри ставила галочки.
Первая – халат.
Вторая – каша.
Третья – лекарства.
Четвертая – кухня, где ее уже не спрашивали, что ей самой удобно.
– Оля, а ты мне можешь вечером ванночку для ног сделать? – спросила Светлана на пятый день. – У тебя тазик где?
– В ванной, под раковиной.
Светлана посмотрела на нее с легким удивлением.
– Я сама не наклонюсь. У меня спина.
Ольга держала в руках пакет с мусором. На пакете вытекал кефир, потому что кто-то положил в ведро неплотно закрытый стаканчик. Она посмотрела на Светлану, потом на Кирилла, который сидел у телевизора.
– Кирилл сделает.
Светлана перевела глаза на мужа.
– Кирюша устал. Он с работы.
Ольга даже не сразу поняла, что ей ответить. Потому что она тоже была с работы. Только у нее почему-то после работы начиналась вторая смена, а у Кирилла – право устать.
– Я тоже с работы, – сказала она.
Валерий Петрович поднял голову от газеты.
– Оля, ну что ты как чужая. Человеку плохо.
– Человек может попросить своего мужа.
– Я что, не прошу? – обиделась Светлана. – Я вообще никого не хочу напрягать.
После этой фразы Ольга пошла в ванную, достала тазик и поставила его на пол так резко, что вода из-под крана брызнула на халат. На ее халат. Светлана в нем ходила уже второй вечер.
Ночью Ольга сказала Кириллу:
– Они когда уедут?
Он лежал на спине и смотрел в потолок.
– Оль, ну у них там еще не высохло. Мастер сказал, минимум неделя.
– Ты был у них в квартире?
– Нет.
– А откуда знаешь?
– Папа сказал.
Она повернулась на бок.
– Кирилл, они приехали на пару дней.
– Ну не на улицу же их теперь.
– Есть гостиница. Есть квартира дочери Светланы. Есть твоя сестра.
– У Светы с дочерью сложные отношения.
– А у меня, значит, простые?
Он вздохнул.
– Ты специально все усложняешь.
Ольга молчала. Это была его любимая фраза, когда нужно было не отвечать по существу. Усложняешь. Накручиваешь. Делаешь проблему. А проблема тем временем ходила по ее квартире в ее халате и спрашивала, где лежит пилочка для ногтей.
На восьмой день Светлана переставила посуду.
Ольга пришла с работы, открыла верхний шкаф и не нашла тарелки. Потом открыла соседний. Потом нижний. Тарелки стояли там, где раньше были кастрюли. Кастрюли уехали в кладовку. Сковородка оказалась в духовке.
– Светлана, вы зачем это сделали?
Та сидела за столом и чистила яблоко маленьким ножом.
– Олечка, не вы, а ты. Мы же почти родня.
– Зачем вы переставили посуду?
Светлана вздохнула.
– Я просто навела порядок. У тебя так неудобно было. Тарелки наверху – это же каждый раз руку тянуть. А у меня плечо.
– Вы здесь временно.
– Конечно, временно. Но временно тоже можно жить по-человечески.
Ольга достала тарелки и начала ставить обратно. Молча. Светлана смотрела на нее с обидой, будто у нее отняли подарок.
– Я хотела помочь.
– Не надо мне помогать в моих шкафах.
В этот момент вошел Валерий Петрович.
– Что опять?
– Ничего, – сказала Ольга.
– Если ничего, зачем тарелками гремишь?
Ольга поставила последнюю тарелку так аккуратно, что пальцы заболели.
– Потому что в моем доме кто-то переставляет вещи без спроса.
Валерий Петрович выпрямился.
– В твоем? Кирилл тут тоже живет.
– Вот пусть Кирилл свои вещи и переставляет.
Светлана тихо сказала:
– Валер, не надо. Я же говорила, что мы мешаем.
Она говорила это не для того, чтобы уйти. Ольга уже хорошо выучила этот прием. Сказать, что мешаешь, чтобы все начали убеждать обратное.
И действительно, вечером Кирилл завел разговор.
– Оль, ну зачем ты ее обидела?
Ольга сидела на кухне и чистила картошку. На автомате, хотя готовить уже не хотела.
– Я ее обидела?
– Она хотела как лучше.
– Кирилл, она залезла в мои шкафы.
– Наши шкафы.
– Хорошо. В наши. Но почему-то меня никто не спросил.
Он сел напротив, взял кусочек сырой картошки, тут же поморщился и положил обратно.
– Папа говорит, ты стала какая-то жесткая.
Ольга подняла глаза.
– Папа говорит?
– Ну он видит.
– Папа видит только то, что ему неудобно.
Кирилл устало откинулся на спинку стула.
– Ты можешь хотя бы неделю нормально потерпеть?
– Я уже терплю вторую.
– У них ситуация.
– У меня тоже ситуация. Я прихожу домой и не хочу идти домой.
Он хотел что-то сказать, но в этот момент из коридора позвал Валерий Петрович:
– Кирилл, скажи Оле, пусть полотенце чистое даст. Света свое испачкала.
Ольга положила нож на стол.
– Скажи Оле, – повторила она.
– Оль, ну не цепляйся к словам.
– Я не цепляюсь. Я слушаю, как обо мне говорят в моей же квартире.
Кирилл встал.
– Я сам дам.
– Вот это мысль.
Он ушел в ванную, громко хлопнув дверцей шкафа. Ольга осталась над недочищенной картошкой. Потом взяла пакет и выбросила всю картошку в мусор. Не потому что испортилась. Просто больше не могла ее видеть.
На десятый день позвонила Светланина дочь.
Ольга услышала разговор случайно. Дверь в комнату Дениса была приоткрыта, а Светлана говорила громко, как всегда, когда хотела, чтобы ее слышали не только по телефону.
– Нет, Лизонька, мы пока у Кирюши. Да куда нам сейчас? Там у меня в квартире бардак, мастера ходят. Здесь, конечно, не дом родной, но терпимо. Оля у нас характерная, но я стараюсь не обращать внимания.
Ольга остановилась в коридоре с корзиной белья.
– Нет, не приезжай, – продолжала Светлана. – Зачем тебе? У тебя ребенок, работа. А тут я под присмотром. Валера рядом, Кирюша рядом, Оля готовит. Нормально.
Оля готовит.
Не живет. Не работает. Не устает. Не имеет своего пространства. Готовит.
Ольга прошла в ванную и поставила корзину на стиральную машину. Потом открыла дверцу, достала оттуда чужое белье. Светлана, видимо, запустила стирку днем и забыла вынуть. В барабане лежали ее ночнушки, носки Валерия Петровича и кухонное полотенце Ольги, зачем-то брошенное туда же.
Она вынула все это, мокрое, тяжелое, и сложила в таз. Раньше она бы развесила. Автоматически. Чтобы не завоняло. Чтобы не было неудобно. Чтобы потом не слушать. Но в этот раз просто оставила таз на полу.
Вечером Светлана всполошилась.
– Ой, а белье мое где?
– В тазу.
– А ты не развесила?
Ольга медленно закрыла холодильник.
– Нет.
– А почему?
– Потому что оно ваше.
Светлана посмотрела на нее так, будто Ольга отказала в стакане воды умирающему.
– Я думала, мы тут вместе.
– Вместе – это когда каждый делает свое. А не когда один лежит, второй обслуживает.
На кухне стало тихо. Валерий Петрович поднялся из-за стола.
– Ты с кем так разговариваешь?
Ольга посмотрела на него. Старый, грузный, с тяжелым взглядом. Человек, который всю жизнь привык, что женщины вокруг него делают быт, а он потом оценивает, насколько хорошо они справились.
– С вашей женой. Которая может сама развесить свое белье.
– Она болеет.
– Тогда вы развесьте.
Он даже растерялся. Видимо, такая простая мысль до него раньше не доходила.
– Я?
– Да. Вы.
Кирилл вошел в кухню как раз на этой паузе.
– Что случилось?
Светлана прижала ладони к груди.
– Ничего, Кирюш. Я сама. Просто теперь понятно, что я тут лишняя.
Ольга вытащила из ящика пакет для мусора.
– Вы не лишняя. Вы гость. Просто ведете себя как человек, которому все должны.
Кирилл резко сказал:
– Оля, хватит.
И в этот раз она впервые не остановилась.
– Нет. Хватит как раз мне. Твой отец дважды за день просит через тебя, чтобы я что-то сделала. Светлана ходит в моем халате, переставляет мои вещи, стирает свое белье в нашей машинке и ждет, что я его развешу. Ты приходишь вечером и говоришь мне потерпеть. А кто здесь вообще живет?
– Все живут, – сказал Валерий Петрович.
– Нет. Вы гостите. А я живу. Разница большая.
Кирилл побледнел. Не от ее слов, скорее от того, что отец все это слышит.
– Давай выйдем.
– Нет. При них и поговорим. Потому что при них ты обычно молчишь, а потом на кухне объясняешь мне, что я все усложняю.
Светлана заплакала. Аккуратно, без слез почти. Просто приложила салфетку к глазам.
– Валера, поехали куда-нибудь. Я не могу так. Я чувствую себя обузой.
Валерий Петрович сразу стал грозным.
– Видишь, до чего довела?
Ольга поставила пакет на стол.
– До чего? До того, что взрослой женщине предложили развесить свое белье?
Кирилл схватил ее за локоть. Не сильно, но достаточно, чтобы она посмотрела на его руку.
– Не трогай меня.
Он отпустил.
– Ты сейчас очень некрасиво себя ведешь.
Вот тут она засмеялась. Не весело. Просто не удержалась.
– Некрасиво. Конечно. Красиво – это когда твой отец привозит новую жену ко мне домой, и я молчу. Красиво – когда она разбирает мои шкафы, и я молчу. Красиво – когда я после работы варю ей кашу, потому что ей нельзя жареное. А как только я сказала, что с меня хватит, сразу некрасиво.
Он смотрел на нее и молчал. И Ольга вдруг поняла, что он не выбирает ее не потому, что не понял. Он все понял. Просто так удобнее. Отец давит сильнее, Светлана плачет убедительнее, а Ольга до сих пор справлялась. Значит, на нее можно было поставить всю тяжесть.
В ту ночь она ушла спать в гостиную. На старый диван, где пружина торчала в бок. Кирилл пришел через час, сел на край.
– Они уедут через пару дней.
– Нет.
– Что нет?
– Не через пару дней. Завтра.
– Оль, там правда ремонт.
– Пусть едут к Лизе.
– Ты слышала, у них сложные отношения.
– У меня с ними тоже сложные отношения.
Он устало выдохнул.
– Ты ставишь меня в ужасное положение.
Ольга повернулась к нему.
– А ты меня в какое поставил?
Он не ответил.
– Кирилл, это квартира моя тоже. Не твоего отца. Не Светланы. Моя. Я здесь хочу ходить в своем халате, пить чай из своей чашки и не думать, что в ванной чужая ночнушка заняла всю сушилку.
– Это мелочи.
– Тогда почему ты не можешь решить эти мелочи сам?
Он потер лицо. Потом сказал то, что и должно было прозвучать рано или поздно:
– Папа обидится.
Ольга закрыла глаза.
– А я?
– Ну ты же понимаешь.
Вот и все. Вот она, вся их семейная математика. Отец обидится – это событие. Светлана заплачет – это беда. Ольга поймет – это как вода из крана, всегда есть.
– Завтра они уезжают, – сказала она. – Или уезжаю я.
Кирилл встал.
– Не говори ерунды.
– Я говорю очень спокойно.
– Ты сейчас давишь.
– Да. Учусь у твоей семьи.
Он ушел. А Ольга до утра почти не спала. Не плакала. Даже не думала толком. Просто лежала на неудобном диване и слушала, как за стеной Светлана кашляет, Валерий Петрович ходит в туалет, Кирилл ворочается в спальне. Ее квартира звучала чужими звуками.
Утром Кирилл ничего не сказал.
Валерий Петрович пил чай за столом и читал новости с телефона. Светлана сидела рядом, бледная, в той же чужой жалобности, которая уже не трогала. Ольга поставила перед собой чашку, сделала два глотка и пошла в спальню.
Чемодан лежал на антресоли. Она достала его с шумом, специально не стараясь тише. Сложила джинсы, белье, кофту, косметичку. Потом подумала и забрала из ванной свой голубой халат. Светлана увидела это из коридора.
– Олечка, ты куда-то?
– Да.
– Кирилл, – позвала она тонко. – Оля собирается.
Кирилл влетел в спальню уже злой.
– Ты серьезно?
– Да.
– Из-за них?
– Из-за тебя.
Он остановился.
– Началось.
– Не началось, Кирилл. Закончилось. По крайней мере, в таком виде.
– Ты хочешь разрушить семью из-за того, что мой отец пожил у нас две недели?
Ольга положила в чемодан зарядку и застегнула внутренний карман.
– Твой отец не пожил. Он заехал как хозяин. Его жена заехала как больная барыня. А ты решил, что я это вывезу.
– Я так не думал.
– Думал. Просто не словами.
Он сел на кровать.
– Куда ты пойдешь?
– К Лене.
– И что дальше?
– Не знаю. Для начала высплюсь без чужого кашля за стеной.
Он дернулся, будто она сказала что-то жестокое.
– Светлана больной человек.
– Она взрослая женщина. Пусть ее муж о ней заботится.
– Папе тяжело.
– А мне легко?
Он опять промолчал. У него вообще в последние дни молчание стало главным ответом. Только раньше Ольга пыталась его расшифровать, а теперь просто видела пустое место.
Из кухни послышался голос Валерия Петровича:
– Кирилл, ты там долго? Свете лекарство надо дать, мы не знаем, где стаканы.
Ольга закрыла чемодан с третьей попытки.
– Стаканы у нас в шкафу. Там же, где были вчера. И позавчера.
Кирилл пошел было к двери, потом остановился.
– Подожди. Давай спокойно.
– Поздно.
– Я поговорю с папой.
– Нет. Ты должен был поговорить раньше. В первый день, когда они привезли чемодан на пару дней. Во второй, когда Светлана надела мой халат. В восьмой, когда она переставила посуду. Вчера, когда твой отец решил, что я должна быть ему через тебя.
Он покраснел.
– Ты все собирала?
– Нет. Я все проживала.
Она взяла чемодан за ручку и пошла в коридор. Светлана стояла у кухни, завернутая в шаль, и смотрела на нее с обидой, как человек, которого незаслуженно лишают курорта.
– Оля, если я тебе так неприятна, ты могла сказать раньше.
– Я говорила. Просто не так удобно, чтобы вы услышали.
Валерий Петрович тяжело поднялся.
– Я не позволю так разговаривать с моей женой.
Ольга повернулась к нему.
– А я больше не позволю вашей жене жить за мой счет.
– За твой? – Он усмехнулся. – Кирилл мужчина в доме.
– Вот пусть и будет мужчиной. Начнет со стакана для лекарства.
Она открыла дверь. Кирилл стоял в прихожей за ее спиной, но не остановил. И это было, наверное, самым честным итогом этих двух недель. Он опять стоял рядом. Просто стоял.
Лена жила в старой двушке на пятом этаже без лифта. Подруга открыла дверь, посмотрела на чемодан, потом на Ольгу.
– Ну наконец-то.
– Ты даже не спросишь, что случилось?
– Я по голосу вчера поняла. Заходи. Только тапки сама бери, я не свекровь.
Ольга впервые за сутки улыбнулась. Криво, но все же.
У Лены пахло кошкой, кофе и стиральным порошком. На кухне стояли две кружки, на столе лежали очки, газета и пакет с сухарями. Никто не спрашивал, почему она без настроения, не просил сделать кашу, не рассказывал про давление.
– Ешь будешь? – спросила Лена.
– Нет.
– Тогда чай.
– Чай буду.
Они сидели на кухне почти до полуночи. Ольга рассказывала не все подряд, а кусками. Про халат. Про тарелки. Про белье в тазу. Про стаканы. Про то, как Кирилл сказал, что отец обидится. Лена слушала и только иногда вставляла короткое:
– Ага.
– Вот это уже наглость.
– Ну и правильно, что ушла.
На следующий день Кирилл позвонил ближе к обеду.
– Ты как?
Ольга лежала на диване в Лениной комнате и смотрела на трещину на потолке.
– Нормально.
– Они уехали.
Она села.
– Куда?
– К Лизе. Я утром поговорил с папой.
– И?
– Он орал. Светлана плакала. Лиза тоже была не рада, но это уже их вопрос.
Ольга молчала.
– Оль, я понял.
Вот этой фразы она боялась. Потому что за ней часто ничего не идет. Люди любят говорить «понял», когда хотят, чтобы разговор закончился, а не когда правда что-то поняли.
– Что именно?
Он вздохнул.
– Что я все на тебя скинул.
– И что еще?
– Что ты не обязана обслуживать моего отца и его жену.
– И что еще?
На том конце стало тихо.
– Что я выбрал, чтобы тебе было неудобно, потому что так всем остальным было спокойнее.
Ольга закрыла глаза. Не от облегчения. Скорее от усталости. Наконец-то прозвучало не про кашу, не про халат, не про характер Светланы.
– Это уже ближе, – сказала она.
– Ты вернешься?
– Не сегодня.
– Я могу приехать?
– Нет.
– Оль.
– Кирилл, мне надо побыть там, где от меня никто ничего не хочет.
Он долго молчал.
– Хорошо.
Она отключилась и положила телефон на подоконник. Лена заглянула в комнату.
– Что?
– Уехали.
– Уже праздник.
– Не знаю.
– Конечно, не знаешь. Ты же еще не отоспалась.
Ольга осталась у Лены на три дня. Не из гордости. Просто ей впервые за долгое время не надо было вскакивать утром и думать, кому что приготовить. Она купила себе готовый салат в магазине, съела половину, вторую половину забыла в холодильнике. Лена не сделала замечания. Никто не сделал.
На третий день Ольга поехала домой.
Кирилл открыл дверь сразу. В квартире пахло проветриванием и мокрой тряпкой. В прихожей не было чужих тапок. В ванной сушилось только их полотенце. Голубой халат висел на месте. В комнате Дениса кровать была застелена его старым покрывалом.
Ольга прошла на кухню. Тарелки стояли в своем шкафу.
– Я все вернул, – сказал Кирилл.
– Вещи легче вернуть, чем уважение.
Он кивнул. Не стал спорить, и это было уже чем-то новым.
– Папа звонил. Сказал, что ты настроила меня против него.
– А ты что?
Кирилл оперся на столешницу.
– Сказал, что это я сам. И что в следующий раз, если им нужна помощь, мы сначала обсуждаем это с тобой. Не ставим тебя перед фактом.
– Не обсуждаем со мной, Кирилл. Обсуждаем вместе. Это разные вещи.
– Да. Вместе.
Она посмотрела на него внимательно. Муж выглядел помятым, невыспавшимся. На плите стояла кастрюля. В раковине – две тарелки. В мусорном ведре торчала упаковка от магазинных пельменей. Три дня без нее, и дом не рухнул. Просто стал чуть честнее.
– Я не обещаю, что все сразу, – сказал он. – Я правда привык, что ты справляешься. Это звучит ужасно, но так и есть.
– Звучит честно.
– Я хочу исправить.
– Тогда начни с простого. Больше никто не живет у нас без моего согласия. Даже твой отец. Даже если у него труба, давление, ремонт и новая жена с особой кашей.
Кирилл почти улыбнулся, но вовремя остановился.
– Понял.
– И еще. Если Светлане нужен уход, ее муж ищет сиделку, договаривается с дочерью или сам учится наливать воду в стакан. Я в этом списке не стою.
– Да.
Ольга села за стол. Провела рукой по клеенке. На ней остался маленький след от горячей кастрюли, которого раньше не было. Видимо, кто-то поставил без подставки. Она провела пальцем по этому кругу и ничего не сказала.
Кирилл тоже посмотрел.
– Это папа.
– Конечно.
– Я куплю новую клеенку.
– Купишь.
Он кивнул.
Вечером они не мирились красиво. Не было долгих объятий, слез и обещаний начать новую жизнь. Ольга слишком устала для красивых сцен. Кирилл сварил чай, сам достал чашки, сам нарезал хлеб, сам убрал крошки. Делал это неловко, как человек, который вдруг узнал, что кухня не обслуживает его автоматически.
Через неделю Валерий Петрович позвонил сам.
Ольга увидела его имя на экране и не взяла. Передала телефон Кириллу.
– Это тебе.
Он поговорил в коридоре. Недолго. Вернулся тихий.
– Папа спрашивал, можно ли им приехать на воскресенье.
– И что ты сказал?
– Что я спрошу у тебя.
Ольга посмотрела на него.
Он поправился:
– У нас. Сначала мы с тобой решим.
– И?
Он сел напротив.
– Я не хочу пока. Честно.
Она кивнула.
– Тогда так и скажи.
– Скажу.
И сказал. При ней. Без громкой героики, без красивого мужского жеста. Просто позвонил и сказал:
– Пап, нет. Сейчас не приезжайте. Нам нужно побыть вдвоем.
В трубке, конечно, что-то загрохотало. Валерий Петрович говорил громко, даже Ольга слышала отдельные слова: неблагодарность, чужая баба, отца вычеркнул. Кирилл побледнел, но не отступил.
– Я тебя не вычеркиваю. Но это наш дом. Приезд надо согласовывать заранее. Все, пап. Потом поговорим.
Он отключился и положил телефон на стол.
– Руки трясутся, – сказал он.
– Ничего. Пройдет.
– Ты так спокойно говоришь.
– Я две недели тренировалась на каше.
Он впервые нормально засмеялся. Ольга тоже. Смех вышел короткий, усталый, но настоящий.
Прошло два месяца, прежде чем Валерий Петрович снова пришел к ним в гости.
Один. Без Светланы. С пакетом яблок и лицом человека, которого заставили проглотить невкусную таблетку.
– Здравствуй, Оля, – сказал он в прихожей.
Раньше он почти всегда говорил: ну что, хозяйка, где тут тапки. Теперь стоял и ждал.
– Здравствуйте, Валерий Петрович. Тапки в шкафу.
Он сам открыл шкаф. Сам достал тапки. Сам повесил куртку. Ольга смотрела на это без торжества. Просто отмечала. Человек, оказывается, умеет пользоваться руками, если рядом не бегут угадывать его желания.
За столом было неловко. Кирилл наливал чай, Ольга поставила пирог. Валерий Петрович долго молчал, потом сказал:
– Света передавала привет.
– Спасибо.
– Она обиделась.
Ольга взяла чашку.
– Это ее право.
Он поджал губы, но промолчал. Кирилл посмотрел на отца и сказал:
– Пап, мы об этом уже говорили.
Валерий Петрович покрутил ложку в пальцах.
– Да понял я.
Не извинился. Не признал. Но хотя бы не начал снова.
После его ухода Ольга мыла чашки, а Кирилл вытирал стол.
– Как думаешь, нормально прошло? – спросил он.
– Для первого раза нормально.
– Ты все еще злишься?
Она выжала губку.
– Да.
Он кивнул.
– Ясно.
– Но уже не собираю чемодан.
– Это прогресс.
– Не расслабляйся.
Он поднял руки.
– Не буду.
Она посмотрела на него и вдруг подумала, что семья иногда держится не на том, что все сразу поняли и стали хорошими. Иногда она держится на более простом: кто-то наконец перестает делать вид, что женское терпение бесконечное.
Потом Ольга пошла в спальню и открыла шкаф. Чемодан стоял внизу, у стенки. Она не убрала его на антресоль, хотя Кирилл пару раз предлагал.
– Пусть постоит, – сказала она тогда.
Не как угроза. Не для театра. Просто как напоминание.
Себе – что она может уйти, если ее опять сделают удобной.
Ему – что дом держится не на том, что жена всегда потерпит.
На следующий день она купила новую клеенку. Простую, светлую, с мелкими зелеными листьями. Кирилл сам снял старую, протер стол, развернул новую. Ольга стояла рядом и смотрела, чтобы он не отрезал криво.
– Так нормально? – спросил он.
– Терпимо.
– Уже хорошо.
Он разгладил клеенку ладонью, и Ольга вдруг вспомнила тот день, когда закрывала чемодан. Не как ужас, а как точку, после которой что-то все-таки сдвинулось. Не само. Само ничего не двигается. Особенно в семьях, где всем удобно, кроме одной женщины.
Вечером она достала свой голубой халат, надела после душа и прошла на кухню пить чай. Кирилл посмотрел на нее, хотел что-то сказать, но не стал. Правильно сделал.
Халат был просто халат.
Но теперь его больше никто не брал без спроса.