Вчера мне пришлось срочно везти друга в приемный покой. У него кровоточил глаз, а у меня внутри было странное, тяжелое чувство, будто мир уже не тот, каким был раньше, и прежним он больше не станет. Не как громкая мысль для красивого вывода, а как холодное ощущение в животе: что-то с людьми сдвинулось, что-то стало тоньше, глуше, тревожнее.
Я не знаю, хорошо это или плохо для мира. Может быть, мир всегда ломается именно так - незаметно, через мелочи, через взгляды, которые больше не встречаются. Но для его глаза это были плохие новости. Для нашей дружбы тоже.
Я знаю его двадцать лет. Мы шли по улице обычным днем, таким днем, который обычно не запоминается: серый свет, прохожие, шум машин, разговор на ходу. Я говорил. Он был в телефоне. Листал, листал, листал. Его большой палец двигался почти автоматически, будто жил отдельно от него.
Время от времени он показывал мне фотографии вещей, которые, как ему казалось, могли бы мне понравиться: редкий снимок горностая на пляже на Аляске, в момент охоты. Возможно, искусственный интеллект. Девушка, которая ложится спать в кровать с простынями из лавы. Точно искусственный интеллект, очень надеюсь.
Я рассказывал ему что-то - уже даже не помню что, но тогда это было для меня важным. Он наполовину кивал, глаза вниз, палец продолжал двигаться по экрану. И вдруг, прямо посреди моей фразы, острая ветка дерева ударила его прямо в глаз.
Это было настоящее столкновение: головой вперед, резко, с тем ужасным чувством, когда тело уже случилось, а разум еще не успел понять. Он врезался в ветку так, как человек врезается во что-то, когда на самом деле находится совсем не здесь. А он именно там и был - не рядом со мной, не на улице, не в собственном теле, а где-то внутри бесконечной ленты.
Он закричал. Была кровь, страх, тошнотворный спазм в моем желудке и его пульсирующий, кровоточащий глаз. Я повез его в приемный покой.
Мы просидели там два часа. Это был тот самый больничный свет - холодный, флуоресцентный, из-за которого все люди выглядят чуть больными, даже если пришли туда не из-за себя. На стене слишком высоко висел телевизор, звук был выставлен на уровень, который никто не выбирал. Там шло какое-то шоу про ремонт, где все по необъяснимой причине были в восторге от кухонь без перегородок.
Стулья были того особого оттенка самого уродливого синего цвета на свете. Такой синий бывает только в учреждениях, где никто не должен чувствовать себя уютно. Рядом кто-то ел чипсы. Громко. Методично. Так, будто это самое нормальное занятие в мире - есть чипсы рядом с человеком, у которого из глаза течет кровь.
Человек с кровоточащим глазом думал о том, что целый месяц будет похож на пирата с повязкой. А я думал о разговоре, который так и не случился. О том самом разговоре, который я пытался начать на улице. И, если быть честным, не только на улице. Я, вероятно, пытался начать его уже несколько месяцев, просто не признавался себе в этом.
Он не всегда был таким. Я знаю этого человека два десятилетия. Раньше он присутствовал. Был живым, включенным, бодрым. Он умел слушать. В нем было место для другого человека. Что-то изменилось тихо, без объявления, без драматической сцены. И я не замечал этого до тех пор, пока ветка дерева не сделала это невозможным.
Вы тоже это замечали. Надеюсь, не конкретно глаз, но то, что стояло под этой историей. Невидимая нить, которая раньше связывала незнакомцев в комнате, друзей на улице, людей, находящихся в одном физическом пространстве, словно оборвалась.
Никто не прислал уведомление. Люди все еще ходят по улицам, заказывают кофе, выполняют привычные действия, отвечают на сообщения, смеются в нужных местах. Но чего-то существенного больше нет. Внешне все на месте, а внутренний контакт будто исчез.
Мы вошли в эпоху, которую некоторые называют эпохой синдрома главного героя. И Джонатан Франзен, американский писатель, как ни странно, предчувствовал нечто подобное еще задолго до того, как у этого явления появилось название.
Он писал о том, как технологии создают культуру самозамкнутого шума, где каждый что-то транслирует, но почти никто по-настоящему не принимает. Все выпускают сигнал. Все хотят быть замеченными. Но мало кто остается достаточно тихим, чтобы услышать другого.
Именно это произошло вчера, когда я шел с другом. Я транслировал ему свою проблему. Он транслировал мне девушек в лавовых постелях. И никого из нас там не было, чтобы принять настоящее сообщение.
Это похоже на человека, который идет прямо на вас по улице, не поднимая глаз. Это не обязательно эгоизм. Скорее, какая-то социальная слепота. Он просто не регистрирует, что улица содержит других людей и что эти люди существуют не как фон, а как такие же живые тела на его пути. И это стало настолько массовым, что странным начинаете чувствовать себя уже вы, когда замечаете очевидное.
Эгоизм это или нет, все равно бесит. Не так давно один человек шел прямо на меня в узком проходе, уткнувшись глазами в телефон. Он вообще не понимал, что перед ним кто-то есть.
Когда он оказался совсем близко, я громко хлопнул ладонями прямо перед его мертвыми глазами.
Он отскочил так, будто я выстрелил. И на одну секунду он был здесь полностью - глаза широко раскрыты, сердце, наверное, где-то в горле, рука с телефоном застыла посреди движения. Потом он посмотрел на меня, посмотрел в телефон и просто пошел дальше.
Я смотрел ему вслед и стоял с горящими ладонями, чувствуя себя одновременно неуравновешенным и абсолютно правым.
Но я понимаю, что дело было не только в телефоне. Телефоны - самое простое объяснение, и оно не совсем неверное. Но Шерри Теркл, которая в Массачусетском технологическом институте много лет изучала отношения людей с устройствами и брала сотни интервью, говорит о вещи, от которой сложнее отмахнуться.
Она говорит, что мы не столько зависим от телефонов, сколько используем их, чтобы не сталкиваться с дискомфортом одиночества с собственными мыслями. И еще - с дискомфортом настоящего, непредсказуемого человеческого контакта.
Экран стал клапаном давления. Маленьким карманным люком для побега из мира, который требует слишком многого. И накопительный эффект оказался жестким: население, которое технически вместе, но функционально одиноко.
2020 год ускорил то, что уже началось раньше. Но он сломал и что-то более конкретное. Два года, когда людям говорили сидеть дома, держаться подальше, воспринимать незнакомцев как потенциальную угрозу, что-то сделали с нашей социальной проводкой. Мы еще не до конца осознали, насколько глубоко это вошло в нервную систему.
Мы привыкли к изоляции. Мы перестали тренировать маленькие, низкорисковые взаимодействия, которые держат социальные мышцы живыми: разговор с кассиром, кивок соседу, случайный зрительный контакт, который превращается в улыбку.
Есть такая книга - Боулинг в одиночку. Она в основном о том, как американцы перестали делать что-то вместе и как социальная ткань начала расползаться задолго до того, как кто-то обратил на это внимание.
Ее автор, Роберт Патнэм, политолог из Гарварда. Его мысль в том, что сообщество - это не просто приятное чувство. Это инфраструктура. Оно строится из накопленных маленьких встреч, из общих пространств, из повторяющейся близости с людьми, которые не похожи на вас.
Когда эта инфраструктура разрушается, она не объявляет о себе сиреной. Просто становится труднее доверять людям. Труднее чувствовать, что вас держит что-то большее, чем ваш ближайший круг. Труднее идти по улице и ощущать, что вы принадлежите к чему-то живому, а не просто перемещаетесь среди чужих оболочек.
Когда мир снова открылся после пандемии, многие из нас обнаружили, что разучились находиться в одной комнате с людьми. Концерты стали ощущаться как перегрузка. Свет, шум, тела, чужое дыхание, слишком много всего сразу. Светская беседа стала утомлять так, как раньше не утомляла.
Кто-то снова потянулся к людям и заново открыл удовольствие от присутствия других. Кто-то, наоборот, понял, что изоляция ему подходит больше. Мы разделились, и это разделение не так просто сшить обратно. Нельзя просто открыть двери и ожидать, что внутренние двери тоже автоматически откроются.
Есть еще кое-что важное в том, что информационная среда делает с нашей способностью выдерживать друг друга.
Мы потребляем больше контента, чем любое поколение в истории. И большая его часть специально устроена так, чтобы вызывать злость, тревогу или страх. Не понимание. Не глубину. Не тишину. Реакцию.
Алгоритмы не награждают нюансы. Они награждают вспышку. Поэтому мозг получает постоянную подачу возмущения и искусственно созданного конфликта. Постепенно он учится видеть мир враждебным, а других людей - противниками.
Это общество выгорания. Термин, который связан с корейско-немецким философом Бюн-Чхоль Ханом.
Его мысль в том, что мы перешли от общества дисциплины, где внешняя власть говорила вам, что делать, к обществу достижений, где вы сами встраиваете давление внутрь себя и становитесь собственным надсмотрщиком.
Вы выгорели не потому, что кто-то слишком жестко заставляет вас работать. Вы выгорели потому, что сами не можете остановить себя от бесконечной внутренней работы. От улучшения, сравнения, контроля, производительности, постоянной готовности быть лучше, быстрее, полезнее, заметнее.
Телефон одновременно симптом и механизм. Он держит вас в режиме оптимизации, сравнения, производства и демонстрации даже в те моменты, которые раньше принадлежали просто жизни. Раньше можно было стоять в очереди и просто стоять. Теперь это почти невозможно. Пустота сразу заполняется экраном.
Критическое мышление в такой среде не процветает. Глубокий разговор тоже. Когда внимание годами дробили короткими форматами всего подряд, сидеть с трудной идеей или с трудным человеком начинает казаться почти невыносимым.
Ирония во всем этом слишком аккуратная, почти жестокая. Чем больше мы боимся, что искусственный интеллект станет слишком человечным, тем больше сами, кажется, становимся чуть менее человечными.
Эмпатия требует усилия, а мы устали. Сообщество требует присутствия, а мы заняты. Поэтому мы отступаем, передаем часть жизни наружу, взаимодействуем через экраны, и медленно человеческая программа начинает сбоить.
Я не собираюсь говорить вам выбросить телефон в реку. Вы этого не сделаете. И я тоже. Но я думаю, что об этом важно говорить. Важно честно признать, что происходит, не прикрываясь удобной шуткой о зависимости от экрана.
С людьми теперь что-то изменилось. Нить истончается. И самое страшное здесь не в телефонах, не в алгоритмах, не в безумных политиках и даже не в том, что два года пандемии сделали с нашими нервными системами.
Самое страшное - это мой друг, которого я знаю двадцать лет. Он стоит на улице среди белого дня, кровь течет из его глаза, а я вдруг понимаю, что терял его задолго до того, как ветка сделала это видимым.
Продолжайте бережно изучать невидимые связи между людьми, магией внимания и глубокой внутренней жизнью - именно там часто начинается настоящее возвращение к себе.
Запись на консультацию ВКОНТАКТЕ