Дорогой читатель !
Перед тобой – хроника одержимости. С древнейших времён человек смотрел на гладь моря и думал: «А что там, внизу?». Рыбы плавают, утопленники молчат, а вода скрывает тайны, которые не снились землянам.
Мы привыкли считать подводные лодки оружием. Железными сигарами, полными торпед и отчаянных моряков. Но так было не всегда.
Первые субмарины создавались безумцами, мечтателями и колдунами. Эти люди спускались под воду на вёслах, на пару, на мускульной тяге – и на каждом витке прогресса их встречала не только физика, но и… нечто иное.
В этом цикле я расскажу вам о пяти судьбоносных подводных аппаратах. Каждый из них – не просто техническое достижение. Каждый – дверь, которую человек приоткрыл в мир, где не должно быть живых. И за каждой дверью кто-то ждал.
Здесь есть место точным фактам (год, страна, имя изобретателя) и… легендам. Потому что слишком много совпадений, слишком много странных смертей, слишком много шепотов, записанных в старых дневниках.
Вы верите в технику? Отлично. Верите в чудеса? Тоже хорошо. Я приготовил для вас пять дверей в глубину. Готовы ?
Погружаемся!
Подводный лебедь короля-чудака.
Это было в туманном 1620 году . На реке Темзе, под удивлённые крики лондонской черни, в воду погрузилось диковинное судно – ни парусов, ни вёсел над водой не осталось.
Говорили, сам дьявол помог голландцу ван Дреббелю обмануть Господа и стихии. Но правда ли это? Мы не верим в нечистую силу. Однако когда копаешься в пыльных манускриптах… ох, не всё там гладко, милые мои читатели.
Алхимик на берегу.
Третий час ночи. Вестминстерский дворец спал обычным сном . Но в одной из башен горел огонь.
Там сидел человек. Костлявый, с длинными седеющими волосами, в засаленном камзоле, он бормотал что-то на латыни и временами подкидывал в огонь щепотку серы.
Звали его Корнелиус ван Дреббель – голландский еретик, изгнанный из Лейдена за слишком дерзкие опыты. Теперь он служил при дворе английского короля.
– Дай мне знамение – шептал он. Сделай так, чтобы медный лист не пропускал дыхание Нептуна…
За дверью послышался кашель, скрип сапог, и в лабораторию ввалился здоровенный детина в перепачканной смолой робе.
– Мастер Корнелиус, – просипел он.
– Я всё приготовил, как вы велели. Бычьи шкуры выварены в ворвани, дубовые рёбра согнуты особым капканом, вёсла с уключинами – не отличишь от рыбы. Только вот…
– Что, Томас? – не оборачиваясь, спросил ван Дреббель.
– Народ на пристани шепчется, будто вы собираетесь нырнуть к самому дну, где черти варят грешников в котлах. А ещё… пришли какие-то двое в масках. Спрашивали про «чёрный свиток».
Корнелиус наконец поднял голову. Глаза у него были прозрачные, с желтоватым блеском, как у старого кота.
– Маски? – переспросил он спокойно.
– Передай им: свитка нет. А есть чертежи, залитые воском. И если их хотят украсть, пусть сначала переплывут Темзу в зимней стуже без лодки.
Томас перекрестился и вышел.
А ван Дреббель вытащил из-за пазухи замшевый мешочек, высыпал на ладонь три странных камня – тускло-зелёных, мерцающих словно изнутри.
«Глаза дракона» – он нашёл их когда-то в пражских катакомбах. Без них его деревянная рыба не смогла бы дышать под водой. Но об этом не знал никто, даже король.
Королевская прихоть.
Наутро в приёмной зале собрались все, кто имел уши при дворе. Сам его величество Яков I – мешковатый, с опухшими веками – восседал на троне и нервно теребил перстень с аметистом.
– Ван Дреббель, – прошамкал король, – давеча ты мозолил мне уши про свой подводный корабль. Якобы можешь погрузиться под воду и оставаться там столько, сколько хватит молитв у дюжины монахов.
Что ж… надоели мне эти придворные шуты и охотничьи псы. Хочу чуда. И чтобы оно не пахло серой.
Из тени выступил лорд-канцлер Бэкон – умнейший человек Англии, но с ехидцей.
– Ваше величество, это безумие. Ни одно судно, сделанное руками человеческими, не выдержит давления вод. Да и как дышать? Ван Дреббель либо обманщик, либо беседовал с ангелами… что при нынешних обстоятельствах тоже преступление.
Голландец шагнул вперёд, поклонился низко.
– Милорд, я не беседовал с ангелами. Я беседовал с Архимедом, Плинием и да Винчи. У меня есть чертежи. Есть модель, проверенная в корыте. А что до дыхания – я изобрёл особый снадобный раствор, который выделяет животворные пары. Клянусь честью – будет не хуже, чем на свежем воздухе.
Бэкон хмыкнул, но король махнул рукой:
– Делай. Через месяц спускай свою посудину на воду. Если утонешь – пеняй на себя. Если выплывешь – получишь тысячу гиней и дом в Гринвиче.
Ван Дреббель поклонился и уже хотел выйти, как его остановил шёпот:
– Не спешите, мастер.
Из-за колонны отделился человек в чёрном бархате, с нашитым серебряным якорем на груди. Это был Роберт Виндзор – бывший пират, а ныне лейтенант королевского флота. О нём говорили: «Виндзор знает все гавани, но ни одной человеческой души».
– Я пойду с вами, – сказал он, не спрашивая разрешения.
– Король уже приказал. Если ваш корабль – дьявольщина, моя абордажная сабля отвадит бесов. Если же он – истинное чудо… я должен увидеть его первым.
Ван Дреббель побледнел, но кивнул.
Козни и заговоры.
За семь дней до испытаний в старом доке у Сент-Катерин случился пожар. Сгорели два мачтовых леса, а заодно – ящик с инструментами Томаса.
Корнелиус тогда ухмыльнулся в бороду: инструменты он загодя перенёс в подвал «Чёрной утки» – трактира, где собирались картографы и контрабандисты.
В трактире, за кружкой эля, он и встретил странную девицу. Молодая, лет двадцати, в мужском камзоле, с короткими чёрными волосами и горящим взглядом. Представилась: Элеонора Блейк, дочь механика с Гринвичской верфи.
– Я знаю про ваши камни, – без обиняков сказала она.
– Видела, как вы прячете их в чрево медной трубы. Это не алхимия. Это старый секрет египтян – дыхание воды. Мой отец погиб, пытаясь его повторить.
Ван Дреббель чуть не поперхнулся.
– Ты бредишь, девочка.
– Нет. Вот гравюра. – Она выложила на стол тряпицу. На ней была изображена точно такая же лодка, как у Корнелиуса, но с иероглифами по борту. И надпись:
«Подводный корабль фараона Тутмоса III, 1479 год до Р.Х.».
– Откуда у тебя это?
– Похитила у кардинала . Его люди уже здесь. Они думают, что вы нашли способ незаметно подплывать к вражеским галерам. Но на самом деле, мастер… вы нашли нечто большее.
Эти камни – не «глаза дракона». . Они позволяют видеть под водой не только рыбу, но и… границы миров.
Голландец побледнел сильнее прежнего.
– Замолчи, ради Бога.
– Не замолчу, – ударила кулаком по столу Элеонора.
– Возьмите меня с собой. Без меня ваша лодка пойдёт ко дну в прямом и переносном смысле. Я знаю, как заговорить воздушную камеру. Мой отец успел научить меня перед смертью.
Дверь трактира вдруг распахнулась. Показались двое – те самые, в масках. Томас взревел, схватил кочергу, но один из масок выстрелил из маленького пистолета. Пуля просвистела у виска ван Дреббеля.
Элеонора ловко пнула стол, опрокинула свечи, и в темноте они втроём – голландец, девушка и здоровяк Томас – выскочили через чёрный ход. Прямо к докам.
Ночь перед погружением.
Луна висела над Темзой как серебряный шиллинг. Прилив поднял воду почти до мостовых. В доке номер семь лежало чудовище – не корабль, не лодка, а нечто среднее: шестьдесят футов в длину, обтянутое просмолёнными бычьими шкурами, с бронзовыми обручами и двумя рядами вёсел, которые торчали из бортов, как лапы исполинского многоножки.
Внутри – пустота, перекрытая на два отсека. В носу – медная труба с заслонкой и те самые три камня, укреплённые в специальном гнезде.
– Называй её «Лебедь», – прошептал ван Дреббель, оглаживая шкуру.
– К утру мы опустимся туда, куда не заглядывало солнце.
Роберт Виндзор уже был здесь. Он точил саблю и усмехался.
– Красивая игрушка. Жаль, английский дуб не любит глубину. Но я дал королю слово – быть внутри.
Пришёл ещё один – тайный посланник испанского короля Филиппа IV, закутанный в плащ. Его звали дон Альваро, и он обещал ван Дреббелю десять тысяч эскудо, если чертежи попадут в Мадрид. Голландец вежливо отказался, показал на Виндзора и девушку с кочергой.
– Нынче ночью я никого не подпущу к лодке. А утром – испытание. И вы, дон, можете смотреть с берега. Или плыть рядом в шлюпке.
Испанец побелел и исчез в тумане.
Погружение.
В шесть утра 3 апреля 1620 года на набережной собрались тысячи лондонцев. Были и лорды в кружевах, и нищие с босыми ногами, и девки лёгкого поведения, и монахи-францисканцы, которые громко молились и осеняли крестом чёрный остов «Лебедя».
Король Яков сидел в специально отстроенной беседке, ел цукаты и то и дело спрашивал у Бэкона: «А сколько он там продержится? Часа три?».
Ван Дреббель, Элеонора, Томас и Виндзор забрались внутрь через верхний люк. Внутри пахло смолой, мокрой кожей и еще чем-то острым – тем самым снадобьем, которое голландец назвал «aqua vitae submarina».
Заслонка медной трубы закрылась. Виндзор дёрнул рычаг – вёсла сложились в походное положение. Затем Корнелиус зажёг масляную лампу, и Элеонора положила ладони на камни.
– Пора, – сказала она.
Лодка вздрогнула. Заскрипели обшивка и рёбра. Вода сомкнулась над крышей.
И тут началось то, чего никто не ожидал.
Сквозь иллюминаторы (бычьи пузыри, натянутые на медные обручи) хлынул не естественный свет реки, а зеленоватое сияние, исходящее от камней. Ван Дреббель вскрикнул:
– Дышите ровнее! Не смотрите на камни!
Но Виндзор не послушал. Он уставился в зелёную муть – и застыл, открыв рот. Томас начал бормотать молитву, но голос его стал глухим, словно из далёкого колодца.
– Мы уже не на Темзе, – сказала Элеонора совершенно спокойно.
– Мы в другой воде. Посмотрите.
Корнелиус глянул в пузырь – и обмер.
Вместо ила и окуней он увидел мраморные колонны, уходящие в бесконечную синеву. Между колонн проплывали тени – не рыбы, не люди, а нечто среднее: полупрозрачные, с длинными пальцами и без лиц. Они тянули руки к лодке.
Одна из теней коснулась обшивки, и по «Лебедю» пошли трещины, но не те, что от воды – трещины во времени. Через них внутрь полился звук – древняя песня на языке, которого не слышал ни один живущий человек.
– Закрой заслонку! – заорал ван Дреббель.
– Камни, убери камни!
Элеонора рванула их из гнезда. Зелёный свет погас. Тени исчезли. И «Лебедь» с глухим стуком ударился о дно – простое, илистое дно Темзы, на глубине всего пятнадцати футов. Виндзор пришёл в себя, закашлялся и прошептал:
– Господь всемогущий… Что это было?
Ван Дреббель тяжело дышал.
– Я же говорил – секрет фараонов. Эти камни пробивают дыру между мирами. Под Темзой, говорят, когда-то стоял храм древней богини Силенции – молчания. Она хранила тайны утопленных городов. Мы заглянули туда, куда не надо.
Эпилог. Тайна королевского архива.
Через час лодку подняли лёбёдками. На берегу толпа ревела: чудо свершилось! Люди видели, как подводное судно пропало, а потом появилось. Король Яков дал ван Дреббелю обещанную тысячу гиней, но приказал: «Чтобы больше никаких ныряний. А чертежи – сжечь».
Говорят, голландец покорно кивнул, но один экземпляр всё же передал Элеоноре. С тех пор ходят слухи: где-то в старых бумагах британских архивов лежит пергамент с иероглифами и чертежом подводной лодки, которая умеет не только плавать под водой, но и видеть то, что было до начала времён.
Что касается трёх камней – они исчезли. Якобы Виндзор тайком отдал их дону Альваро, но испанский корабль по пути в Кадис затонул при полном штиле. Или не затонул? Об этом можно только гадать.
В одном нет сомнений: первая подводная лодка действительно существовала. И она была не просто механизмом, а ключом к двери, которую лучше не открывать.
А вы, дорогие читатели решайте сами: алхимия ли там была, дьявольщина или забытая магия древних. Я же пью сегодня за ван Дреббеля – безумца, подарившего нам чудо, о котором даже мы, живущие сквозь четыре столетия, не знаем всей правды.
Черепаха против Игла.
1775 год. Американские колонии восстали против английской короны. На море властвовал британский флот – могучие линейные корабли стояли на якорях в нью-йоркской гавани, перекрывая всякую надежду на победу.
И тогда один человек, болезненный учёный из Коннектикута, решил создать оружие, которое могло бы ударить оттуда, откуда никто не ждёт – из-под воды.
Он назвал своё диво «Черепаха». Но была ли в ней только механика? Или же Дэвид Бушнелл продал душу за тайну глубины?
Колдун из Сэйбрука.
В городке Сэйбрук, что в устье реки Коннектикут, стоял дом – кривой, почерневший от солёных ветров. Внутри вместо образов святых висели чертежи, вместо лампад горели спиртовки.
Хозяин этого жилища, Дэвид Бушнелл, был худ, как щепка, нос картошкой, глаза водянисто-голубые, с постоянным удивлённым прищуром. Молва называла его колдуном. Он не отрицал.
– Я не колдую, – говорил он соседям, постукивая пальцем по медной пластине.
– Я вычисляю. Вода давит сверху, воздух внутри держит – это и есть закон Архимеда. А если добавить винт, что толкает судно… – он многозначительно замолкал, потому что дальше шла тайна, за которую можно было угодить на виселицу.
В его подвале хранилось нечто. Нечто деревянное, обтянутое просмолённой парусиной, с железными обручами, с бронзовым клапаном и двумя ручными приводами – один для движения вперёд, другой для вертикального хода.
По форме оно напоминало две бочки, составленные вместе, с острым носом и круглым верхом. И два маленьких оконца с толстыми стёклами – чтобы смотреть в глубину.
Бушнелл назвал его «Черепаха». Почему? Потому что, как черепаха, оно прячет голову и становится неуязвимым.
В ту пору в Сэйбрук пришёл вестовой от генерала Вашингтона. Вестовой – плечистый парень в драной треуголке – прочитал бумагу и хмыкнул:
– Так вы, мистер Бушнелл, утверждаете, что можете поднырнуть под самый большой британский корабль и взорвать его к чертям собачьим?
– Утверждаю, – спокойно ответил изобретатель.
– Мне нужен только гребной мастер. Кто умеет грести спиной вперёд и не бояться темноты.
Вестовой гоготнул, но обещал доложить генералу.
Эзра, сын мельника.
Через три дня в дверь Бушнелла постучали. На пороге стоял молодой человек лет двадцати двух, ширококостный, с мозолистыми руками и ясными глазами. По выговору – фермер.
– Меня зовут Эзра Ли, сэр. Я пришёл на войну добровольцем. А наш капитан сказал, что вы ищете человека, который не боится воды и темноты. Я с детства нырял в заводь за утопленными ульями. И не боюсь ничего, кроме греха да отцовского ремня.
Бушнелл оглядел его, поджал губы.
– Заходи. Снимай сапоги. И не крестись, когда увидишь мою «Черепаху».
Эзра зашёл. Увидел. Перекрестился.
Перед ним стояло чудище – темно-зелёное, в железных полосах, с медными винтами и рычагами.
– Это не лодка, – прошептал Эзра.
– Это… железная корова, которую раздуло водянкой.
– Это «Черепаха», – поправил Бушнелл строго.
– Садись внутрь. Я закрою крышку. Через час открою. Если за это время ты не закричишь и не сойдёшь с ума – мы сработаемся.
Эзра пожал плечами и влез в отверстие наверху. Захлопнулась медная крышка. Наступила тьма. Только два маленьких окошка пропускали тусклый свет из подвала.
Воздух был спёртый, пахло травами, и вдруг Эзра услышал шепот. Не скрип механизма – шепот. Чей-то древний, утробный голос говорил:
«Терпи, человек. Глубина любит молчаливых».
Он стиснул зубы и просидел ровно час. Когда Бушнелл открыл люк, Эзра вылез с красными от напряжения глазами, но спокойный.
– Там кто-то есть, – сказал он.
– Внутри. Не я один.
– Это дух реки Коннектикут, – загадочно ответил Бушнелл.
– Я приручил его три года назад. Теперь он помогает дышать под водой. Не спрашивай больше ничего.
Эзра не спросил.
В Нью-йоркской гавани.
Наступил сентябрь 1776 года. Британский флот стоял в Нью-йоркской гавани – шестьдесят кораблей, как зубья дракона.
Флагманским судном был HMS Eagle, 64-пушечный линейный корабль. На его борту находился сам адмирал Ричард Хау.
Говорили, что адмирал возит с собой железный гроб – якобы в нём лежит проклятый талисман, отобранный у какого-то индейского шамана. И именно этот гроб не даёт англичанам утонуть.
Генерал Вашингтон собрал военный совет. Бушнелл и Эзра стояли в углу палатки, прижавшись к мокрому брезенту.
– Мистер Бушнелл, – сказал Вашингтон, почёсывая парик.
– Ваша «Черепаха» – последняя надежда. Если вы взорвёте «Игла», их флот отойдёт. Если нет… мы проиграли эту войну.
– Я сделаю всё, – поклонился Бушнелл, хотя рука у него дрожала. – Но в лодку сяду не я. Меня прооперировали. Не вынесу глубины. Вот Эзра Ли – он гребёт как бог.
Эзра шагнул вперёд. Вашингтон окинул его взглядом: простой парень, в куртке, забрызганной грязью.
– Ты не боишься, сынок?
– Боюсь, генерал. Но больше боюсь, что моя мать узнает: я струсил.
Вашингтон благословил Эзру, перекрестив его своим шпагой.
Ночь на 7 сентября.
Тёмная вода. Туман, как простыня. Британские часовые на борту «Игла» лениво переругивались и грелись у жаровен.
Никто не видел, как от берега отчалила маленькая лодка, тащившая на буксире нечто – странный полусферический предмет, едва видневшийся над водой.
Это была «Черепаха». Внутри неё, сжавшись в три погибели, сидел Эзра Ли.
Рядом с ним, закреплённые на медных скобах, лежали два свертка: один с порохом (целых 150 фунтов – огромная бочка), другой с часовым механизмом, который должен был взорвать её через час после того, как винт вкрутится в днище вражеского корабля.
Бушнелл, сидя в той маленькой лодке, прошептал в деревянную трубу, опущенную в воду:
– Эзра, слышишь? Отстыковывайся. Иди к цели. Да поможет тебе Господь… или дух реки, не знаю.
Раздался тихий скрип. Человек в «Черепахе» начал вращать ручной винт.
Лодка медленно погрузилась – сначала скрылись окошки, потом медная верхушка, и на поверхности остался только перископ (деревянная труба с лупой на конце).
Эзра смотрел сквозь неё на чёрный бок «Игла». Корабль казался ему горой – гладкой, холодной горой, пахнущей смолой и железом.
Внутри «Черепахи» снова зашептал голос. Теперь он был громче:
«Плыви… плыви к медному брюху. У него под килем есть место…».
Эзра стиснул зубы и крутанул винт сильнее. Он подошёл к «Игла» на расстояние десяти футов. Начал всплывать под днище. И тут случилось то, что не было в чертежах.
Он наткнулся на железную полосу – медную обшивку корпуса. «Черепаха» ударилась о неё с глухим стоном. Часовые наверху замерли. Один из них крикнул:
– Что там? Акула?
– Акулы не звенят, – ответил второй, и они начали всматриваться в воду.
Эзра попытался вкрутить бурав (специальное сверло, с которым была соединена бочка с порохом), но медь была слишком толстой.
Он крутил, обливаясь потом, но бурав скользил. Прошло десять минут. Двадцать. Часовые уже спустили фонарь на верёвке. Тусклый жёлтый свет залил «Черепаху». Раздался крик:
– Человек под водой! Дьявол!
Началась стрельба. Пули застучали по корпусу «Черепахи», но не пробили – парусина и дерево выдержали.
Эзра понял: атака провалилась. Он бросил попытки прикрепить мину, отпустил бочку – она закачалась в воде, – и изо всех сил принялся крутить винт в обратную сторону.
Вокруг него вода стала белой от пуль. Одна из них разбила стекло правого окуляра. Ледяная вода хлынула в кабину.
Эзра заткнул дыру собственной шапкой и продолжал вращать рычаги. Шепот в лодке превратился в рёв:
«Уходи! Уходи! Они разбудят железный гроб!»
И в этот момент на «Игле» что-то случилось. Из адмиральской каюты вынесли тот самый гроб – железный, с индейскими знаками.
Адмирал Хау, бледный как полотно, приказал открыть его. Внутри, как шептали потом матросы, оказалось сердце человека – высохшее, но ещё тёплое.
И когда его подняли над водой, «Черепаха» вдруг набрала нечеловеческую скорость и вылетела на поверхность в полумиле от корабля.
Эзра даже не понял, как он оказался у берега. Лодка была пуста – вода вылилась, – но внутри пахло гарью и ладаном.
Тайна двух талисманов.
Наутро бочка с порохом взорвалась сама собой, подняв столб воды, но не повредив ни одного корабля. Бушнелл плакал, как ребёнок. Эзра сидел у костра и молчал.
– Что там было? – спросил изобретатель.
– Почему ты не прикрепил мину?
– Медь, – ответил Эзра.
– И ещё… там, под водой, я видел тень. Не мою. Она кружила вокруг «Черепахи» и что-то шептала.
Понимаете? Дух, который вы приручили в Коннектикуте… он не наш был. Он из того самого железного ящика. Он просто помогал нам, чтобы его выпустили.
Бушнелл побледнел. Потом достал из кармана маленький амулет – ракушку с дырочкой, которую носил на шее.
– Я солгал тебе, – прошептал он.
– Никакого духа реки я не приручал. «Черепаха» работает на чистой механике. А шёпот… это просто вода, скрип дерева, сжатый воздух. Нет ничего мистического. Ничего.
Но в его глазах было столько страха, что Эзра не поверил ни единому слову.
Эпилог. Что стало с «Черепахой».
Через месяц британцы захватили Сэйбрук. «Черепаха» была найдена в подвале Бушнелла и, по приказу адмирала Хау, сожжена вместе с чертежами.
Останки её – обгоревшие дубовые доски, медные винты и кусок парусины – отправили в Лондон, в Адмиралтейство. Там они хранятся по сей день, за семью замками, в подвале, где не горит свет.
Сам Дэвид Бушнелл бежал во Францию, потом в Россию (ходили слухи, что Екатерина Великая предлагала ему построить подводный флот, но он отказался).
Умер он в нищете, в глухой деревушке в Джорджии, и перед смертью прошептал священнику:
– Не ставьте надо мной креста. Слишком близко я заглянул туда, куда не следует. «Черепаха»… она открыла дверь. И теперь что-то вышло.
Эзра Ли дожил до глубокой старости, стал капитаном собственного торгового судна и никогда, слышите, никогда не заговаривал о той сентябрьской ночи 1776 года.
Лишь однажды, сильно пьяный в день своего семидесятилетия, он сказал внуку:
– Мальчик, не бойся воды. Бойся того, что живёт в глубине и ждёт, когда мы снова спустимся в его владения.
Наутро он ничего не помнил. И никто ему не напомнил.
Таковы были дела под Нью-Йорком.
Верить ли этому – решайте сами, дорогие читатели .
Я, лишь пересказал старые бумаги, найденные в трухлявом сундуке на чердаке одного из бостонских особняков.
Железная рыба Барселоны.
1864 год. Барселона — город, где море пахнет апельсинами и кровью. В порту, среди рыбацких шхун и пароходов, готовится к спуску странное создание — «Ictíneo II».
Его создатель, испанский изобретатель Нарсис Монтуриоль, утверждает, что его лодка может ходить под водой без помощи вёсел или рук человеческих, а движимая паром.
Но можно ли доверять пару на глубине? И что за тени таятся в тёплых водах Средиземного моря — там, где когда-то плавали триеры финикийцев и слышали песни сирен?
Ночь в Барселоне .
Февральская ночь. Ветер с моря нёс сырость и соль. Порт опустел — только редкие фонари дрожали на волнах, да на старом молу сидел человек в длинном чёрном сюртуке. Он держал в руках засаленную тетрадь и что-то чертил на коленке углём.
Звали его Нарсис Монтуриоль. Испанец, сорока лет, с пронзительными карими глазами и руками паяльщика — все в мелких ожогах.
Он был сыном часовщика, внуком корабельного плотника, и с детства его мучила мысль:
«Почему рыба плавает, где хочет, а человек — только по поверхности?».
За его спиной стоял мальчишка — Хуан, его ученик и племянник, лет пятнадцати .
— Дядя Нарсис, — сказал мальчик, кутаясь в плащ.
— Вы уже три ночи не спите. Лодка готова. Завтра спускаем. Чего вы боитесь?
Монтуриоль поднял голову. Глаза его покраснели, но горели лихорадочно.
— Боюсь, Хуанито, не того, что лодка утонет. Боюсь того, что она не утонет. Понимаешь?
Паровая машина под водой — это как бык в посудной лавке. Одно неверное движение — и котёл взорвётся, превратив лодку в кровавый суп.
— Значит, вы всё-таки пойдёте сами? Я думал, возьмёте матроса с флота.
Монтуриоль горько усмехнулся.
— Ни один матрос не сядет в эту штуку. Они говорят:
«Сеньор Монтуриоль, ваша рыба — дело дьявольское. В море под водой живут только мертвецы да сирены».
Так что… я пойду сам. И ты со мной.
Хуан побледнел, но спорить не стал. Он был родом из семьи, где слово дяди было законом — даже если тот собирался свести их обоих на дно.
Уродец с молотком.
Наутро весь рыбный порт сбежался смотреть. «Ictíneo II» лежала на стапелях — длинная, обтекаемая, похожая на акулу, но с медной трубой, торчащей из спины.
Её корпус был сделан из стального листа, проклёпанного вручную — двенадцать тысяч заклёпок, каждая вбита Монтуриолем собственноручно.
Внутри — паровая машина в полторы лошадиные силы, котел с углём, дымоход, который можно было герметично закрывать, и воздушный резервуар на двести литров. Для погружения — цистерны балласта. Для всплытия — воздушный насос, вытесняющий воду.
Старый рыбак Мигель, кривой на один глаз, сплюнул в воду.
— Иродова поделка. Господь создал рыб для воды, а людей для земли. Кто лезет в чужую стихию — того море забирает.
Молодой репортёр из «La Vanguardia» — франтоватый юноша с блокнотом — напротив, восторгался:
— Сеньор Монтуриоль, это же революция! Вы сможете опускаться на глубину, где не ступала нога человека!
Монтуриоль, который как раз проверял клапаны, ответил, не оборачиваясь:
— Сеньор, нога человека не ступала и на Луну. Но это не значит, что там нет душ умерших. Прошу вас, отойдите от лодки — у меня там угольная пыль, а вы в белых брюках.
Толпа захихикала. Но когда Монтуриоль и Хуан забрались внутрь через верхний люк, смех стих. Люди крестились.
Под водой.
Медленная лебёдка опустила «Ictíneo II» на воду. Лодка закачалась, как поплавок. Монтуриоль зажёг масляную лампу, осмотрел бойлер. Давление нормальное. Воздушный клапан открыт.
— Хуан, задрай люк. Закрой дымоходную трубу и открой клапаны балласта.
— Но, дядя, там же будет нечем дышать!
— Воздушный резервуар рассчитан на два часа. Будем экономны.
Люк захлопнулся. Наступил полумрак. Только лампа чадила, да в глазки-иллюминаторы просачивался зеленоватый свет солнца сквозь воду.
Лодка медленно пошла ко дну. Три метра. Пять. Десять. Корпус заскрипел, но выдержал. Паровая машина работала бесшумно — почти. Она издавала странный, ритмичный вздох — «фуух-фуух», словно живое существо.
— Теперь дай ход, — скомандовал Монтуриоль.
Хуан повернул вал. Винт на корме заработал. «Ictíneo II» поплыла — нет, не как бревно, а как рыба: плавно, почти изящно. Они двигались в толще воды, минуя стаи сардин, которые шарахались в стороны.
На глубине двадцати метров началось странное. Лампа задрожала, и тени на стенах задвигались сами по себе.
Хуан услышал, как кто-то — не дядя — шепчет ему в ухо на непонятном языке, похожем на древний латинский, но с гортанными выкриками.
— Дядя… вы слышите?
— Слышу. Это вода давит на сталь. Но… — Монтуриоль замолчал, потому что перед иллюминатором проплыла тень. Тень человека, но не человека.
Она была полупрозрачной, мерцающей, и у неё не было лица — только два огонька на месте глаз.
Тень подплыла к лодке, коснулась её стального бока — и по корпусу пошла рябь, как по поверхности пруда от брошенного камня. Рябь эта была не механической. Она вошла внутрь, в самую душу.
Монтуриоль вспомнил вдруг историю, которую рассказывал ему дед. Дед был плотником на верфях в Картахене и говорил:
«Под Барселоной, на глубине сорока локтей, лежит город. Не римский, не греческий — старше. И жители его не умерли, а ушли под воду, потому что прогневали Бога. Но иногда они просыпаются и ищут, кого бы утащить за собой».
— Всплываем, — сказал Монтуриоль осипшим голосом.
— Быстро.
Хуан не возражал. Он уже крутил клапаны, выпуская балласт. Но вода не уходила. Вместо этого она стала гуще, темнее, словно вокруг сгустилась ночь. Лампа погасла.
Тьма. Абсолютная тьма. И в ней — голос. Множество голосов. Они пели.
— Не слушай! — заорал Монтуриоль. — Заткни уши!
Они нашарили клапаны аварийного продува. С сильным шипением сжатый воздух вытолкнул воду из цистерн. Лодка вздрогнула и рванулась вверх — быстрее, чем полагалось по инструкции. Корпус застонал, заклепки заскрипели, но выдержали.
Взлёт из бездны.
На поверхности было утро. Солнце, чайки, крики толпы. «Ictíneo II» выскочила как пробка — даже подпрыгнула, и рухнула на волны, раскачиваясь. Люк распахнулся. Монтуриоль и Хуан вывалились наружу, кашляя и глотая свежий воздух.
К ним бросились люди. Рыбаки, репортёры, солдаты. Старый Мигель перекрестился и выдохнул:
— Живы! Неужто и впрямь нечистая не взяла?
Монтуриоль сел на мокрые доски причала, достал трубку, набил её трясущимися руками. Хуан стоял на четвереньках и блевал морской водой.
Репортёр из «La Vanguardia» просунул свой блокнот прямо в лицо изобретателю.
— Сеньор Монтуриоль! Вы совершили историческое погружение! Первая подводная лодка с паровым двигателем! Как вы себя чувствуете? Что вы видели?
Монтуриоль посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Сынок, — сказал он наконец.
— Ты когда-нибудь слышал, как поют утопленники?
Репортёр растерянно моргнул.
— Н-нет.
— И не услышишь. Дай бог тебе никогда не услышать. А теперь уйди. Мне нужно помолиться.
Он не шутил. В тот же вечер Нарсис Монтуриоль поставил свечу в соборе Святой Марии на море.
Эпилог. Что стало с «Иктинео».
«Ictíneo II» совершила ещё несколько погружений, в том числе на глубину более тридцати метров — рекорд для того времени. Испанское правительство проявило интерес, но денег на развитие не дало.
Монтуриоль пытался продать свою лодку американцам, французам, даже русским — но везде получил отказ.
Говорили, что один морской министр сказал ему:
«Сеньор, подводные лодки не нужны. Это не джентльменский способ воевать».
Обиженный изобретатель уехал в Америку, работал инженером на железной дороге, умер в 1885 году в полной безвестности. Но перед смертью он написал письмо своему племяннику Хуану — тому самому мальчишке, который когда-то нырял с ним в глубины.
Вот выдержка из того письма:
«Хуан, я нашёл наконец объяснение тому, что мы слышали тогда. У нас в котле был особый сплав — медь с примесью старого корабельного свинца.
Я узнал позже: такой свинец брали с римских галер, которые затонули у Балеарских островов в первом веке. И на том свинце остались… не знаю, как сказать… отпечатки криков умирающих людей.
Металл хранит память. Когда мы нагревали котёл под водой, он начинал говорить голосами тех, кто утонул две тысячи лет назад. Вот и всё. Никакой чертовщины.
Только физика и немного Божественного промысла. И всё же… не плавайте там, где металл плакал. Это небезопасно для души».
Письмо это хранится в архивах Барселонского университета, в отделе редких рукописей. Кто не верит — пусть сходит и прочитает. Только не в полночь.
Таковы были чудеса у берегов Испании.
А вы, дорогие читатели решайте сами: была ли там физика или мистика.
Я же продолжу свои изыскания. Ибо следующая лодка, «H.L. Ханли», уже ждёт своего часа — и её тайна куда страшнее всех предыдущих.
Железный гроб Чарльстона.
1864 год, февраль. Чарльстон, Южная Каролина.
Гражданская война в Америке раздирает страну на Север и Юг. Федеральный флот блокирует порт конфедератов — выхода нет, надежды нет.
И тогда в дело вступает странное создание — переделанный паровой котёл, к которому приварили нос и корму. Её называют «Ханли».
Она уже дважды уходила на дно, забирая с собой людей. Но она возвращается, словно призрак.
И в третий раз… в третий раз она выполнит свою задачу. Но цена будет такова, что даже враги содрогнутся.
Кладбище в гавани.
Чарльстонская гавань, зима 1863 года. Серое небо, свинцовая вода. На рейде, как стадо спящих чудовищ, стояли корабли федерального флота. Их чёрные бока лоснились от дождя. Американский флаг развевался над каждым — насмешка над осаждённым городом.
На берегу, в рыбацком сарае, превращённом в секретную верфь, десять человек склонились над железным предметом. Он был похож на сигару — сорок футов в длину, заострённый с обоих концов, с восемью рукоятками для гребного винта.
Да-да, на этой подводной лодке не было паровой машины. Её двигали мускулами — семь человек крутили длинный вал, восьмой сидел у штурвала.
– Назовите её «H.L. Ханли», – сказал хозяин верфи, мистер Джеймс Макклинток, обращаясь к сутулому человеку в мятом сюртуке.
– В честь нашего друга, который отдал жизнь за это железо.
Человеком тем был Гораций Лоусон Ханли — инженер-лодочник из Алабамы. Он придумал эту субмарину, сам участвовал в испытаниях… и погиб в августе 1863 года, когда его «Ханли» (второй экземпляр, переделанный после первой аварии) затонула в бухте из-за неисправности клапана.
Его тело подняли со дна. Похоронили с почестями. Но лодку подняли тоже. Починили. И теперь она лежала перед новым экипажем — живым укором.
– Мистер Лейтенант, – обратился Макклинток к молодому офицеру в серой форме конфедератов.
– Вы готовы повести этих людей в пекло?
Лейтенант Джордж Диксон, светловолосый, с ясными голубыми глазами, кивнул.
– Мои люди готовы, сэр. Мы знаем, что идём в железный гроб. Но этот гроб утащит с собой не одного янки.
Восемь человек экипажа молчали. Среди них был здоровенный кузнец по имени Симс, маленький артиллерист Джо Риджли, боцман Берт — старый солёный волк с татуировкой якоря на руке.
И ещё четыре добровольца — совсем мальчишки, фермерские сыновья, которые видели войну только в мечтах.
Лодка пахла маслом, железной ржавчиной и ещё чем-то сладковато-тошнотворным — запахом смерти. Две аварии уже оставили свой след.
Говорили, что по ночам в сарае слышны шаги. И голоса. Просто ветер, уверяли офицеры. Но кузнец Симс однажды поклялся, что видел призрак Ханли — тот стоял у рукояток и крутил их невидимыми руками.
Третье погружение.
В октябре 1863 года «Ханли» снова затонула. Третий раз. На этот раз прямо у причала, во время учебного погружения. Погибли все, кроме лейтенанта Диксона — он сумел выскочить через люк в последний момент. Его вытащили с посиневшим лицом, без сознания, но живым.
В городе поползли слухи: лодка проклята. Сам президент Конфедерации Джефферсон Дэвис приказал прекратить испытания. Но генерал Борегар, командующий обороной Чарльстона, настоял:
«Или «Ханли», или мы сдаём порт». И лодку подняли снова.
Четвёртый экипаж набрали из сумасшедших и фаталистов. Диксон возглавил его сам. Он уже потерял всех своих друзей, но у него была ещё одна, личная причина.
Говорили, что перед смертью Гораций Ханли передал ему золотую монету — доллар 1860 года, особым образом отчеканенный.
И прошептал:
«Джордж, с этой монетой ты не утонешь. Она… она отведёт».
Диксон всегда носил монету в кармане жилета, над сердцем.
Ночь перед атакой.
16 февраля 1864 года. Вечер. Экипаж собрался в сарае для последнего напутствия. Капеллан прочитал короткую молитву — не слишком громко, словно боялся, что Господь услышит и ответит отказом. Диксон обвёл глазами своих людей.
– Сегодня мы идём топить «Хаусатоник», – сказал он ровным голосом.
– Это лучший корабль янки в гавани. Он стоит у острова Салливана, прямо на фарватере. У нас есть одна мина — шестовая, с шестьюдесятью фунтами пороха. Мы поднырнём под днище, воткнём мину, отойдём и взорвём.
– А если не отойдём? – спросил кузнец Симс .
– Тогда мы всё равно сделаем своё дело, – ответил Диксон.
– Пусть пишут в газетах: «Ханли» взяла своё.
Никто не засмеялся. Никто не заплакал. Они молча пришли к лодке, открыли люк и по одному, согнувшись, полезли внутрь. Последним залез Диксон.
На берегу осталась горстка зевак, солдат и один старый рыбак по имени Сэм — чернокожий, вольноотпущенник, который помогал чинить лодку.
Он смотрел, как люк закрывается, и вдруг забормотал что-то на языке, которого не понимали белые.
– Чего ты бормочешь, старый? – спросил часовой.
– Я не бормочу, – ответил Сэм, не отрывая взгляда от воды.
– Я молюсь. Не за них. За тех, кого они встретят там. Внизу. Потому что железная рыба везёт с собой не только порох.
Сквозь зелёную муть.
«Ханли» погрузилась. Внутри было тесно — восемь человек в трубе шириной чуть больше четырёх футов. Они сидели на скамьях, вжав головы в плечи, и крутили вал.
Вал вращал винт. Лодка двигалась со скоростью не больше двух узлов — как пешеход, гуляющий по бульвару.
Диксон смотрел в передний иллюминатор. Вода вокруг была чёрной, только изредка вспыхивали зелёные искры — фосфоресцирующий планктон.
Но сегодня этот планктон вёл себя странно. Он не просто светился, он собирался в формы. В лица.
– Всем молчать, – сказал Диксон.
– И не смотреть на стены.
Но они смотрели. Потому что смотреть было некуда. Стены «Ханли» состояли из котельного железа толщиной в полдюйма. И на них проступали пятна — пятна, похожие на силуэты.
Те самые, из двух предыдущих экипажей. Они прилипли к металлу, как жир на сковороде, и теперь, во тьме, на глубине, начинали двигаться.
– Капитан, – прошептал Джо Риджли, сидевший вторым у штурвала.
– Вы слышите? Они гребут.
И правда. Гребной вал крутили семь человек. Но слышно было, будто крутят двадцать. Наложенный ритм — не совпадающий с их усилиями. «Чух-чух» — их вал, и «тук-тук-тук» — что-то другое, металлическое, из глубины самой лодки.
Диксон стиснул в кармане золотую монету. Она была холодной. Слишком холодной для тела живого человека.
– Не останавливаться, – приказал он. – Мы почти на месте.
Удар.
Они подошли к «Хаусатонику» около девяти вечера. Федеральный шлюп стоял на якоре, его корпус чернел на фоне звёздного неба.
На палубе играла музыка , моряки коротали время. Никто не ждал атаки под водой. В 1864 году никто не верил в подводные лодки.
Диксон скомандовал: всплыть до перископной глубины. «Ханли» выставила над водой маленькую трубку. Лейтенант увидел корабль — всего в ста футах. Он приказал погрузиться под днище.
Под килем было темно и холодно. Вода здесь пахла сероводородом — корабельная грязь, старая краска, смерть.
Кузнец Симс, сидящий на носу, начал выдвигать шестовую мину — длинную железную трубу с зарядом на конце. Он нацелил её в деревянное брюхо «Хаусатоника». Вдавил. Пороховая бочка глухо стукнулась о днище.
– Заряд закреплён, – выдохнул Симс. – Давай запал, капитан.
Диксон вытащил из кармана не монету, а медный взрыватель. Вставил его в гнездо. Дёрнул шнур. Раздался щелчок — взрыватель сработал, зашипел фитиль. Теперь у них было пять минут, чтобы отойти на безопасное расстояние.
– Назад! Крутите назад! – заорал Диксон.
Семь человек налегли на вал. «Ханли» начала пятиться. Но лодка зацепилась за что-то. Может быть, за канат, свисавший с корабля. Может, за руку — не руку. Утопленника, который вцепился в железный бок и не отпускал.
– Сильнее! – Диксон сам бросился к валу.
Лодка дёрнулась, освободилась и начала отходить. Но через минуту прогремел взрыв.
Оглушительный. Яркий даже под водой. «Хаусатоник» вздрогнул, приподнялся на волне, и его днище разорвало в щепки. Корабль начал тонуть. Федеральные моряки прыгали в воду, кричали. Но «Ханли» была уже далеко.
По крайней мере, так думали на берегу.
Сигнал, которого не было.
Наблюдатели на острове Салливана видели вспышку, слышали грохот. И потом — тишину. Они ждали сигнала от «Ханли»: по уговору, лейтенант Диксон должен был зажечь синий фонарь на перископе. Прошло десять минут. Двадцать. Час. Фонаря не было.
– Может, они ушли под водой, – сказал один солдат.
– С такой лодкой далеко не уйдёшь, – ответил старый сержант, глядя в чёрную воду.
Наутро рыбаки нашли обломки «Хаусатоника» — 126 погибших моряков. Но «Ханли» нигде не было. Она исчезла. Как сквозь землю — вернее, сквозь воду.
Только через 136 лет, в 2000 году, её обнаружат на дне Чарльстонской гавани. В трёхстах метрах от места взрыва.
Внутри — скелеты восьми человек. Все они сидели на своих местах, у рукояток, у штурвала. Не было следов паники. Не было попыток открыть люк. Они просто перестали дышать все в один момент.
И у лейтенанта Диксона в кармане жилета нашли золотую монету 1860 года.
Эпилог. Проклятие Ханли.
Врачи, исследовавшие останки экипажа «Ханли», выдвинули версию: они задохнулись. Или отравились угарным газом от собственного дыхания. Или взрывная волна контузила их так, что остановила сердца. Но те, кто копался в архивах, нашли другую запись.
Дневник одного из федеральных офицеров, переживших атаку. Он написал:
«Перед самым взрывом я увидел под водой сияние. Не зелёное, как фосфор, а серебряное, как лунная дорожка. И в том сиянии плыли люди. Те, кто утонул на «Ханли» раньше — с Ханли и с первым экипажем.
Они окружили лодку, взяли её за борт и… потащили вниз. Я поклялся на Библии, что видел это. И я знаю: они не дали уйти четвёртому экипажу. Потому что железный гроб требовал своих».
Верить этому или нет — решать вам. Но вот что известно точно: после гибели «Ханли» подводные лодки долгие годы считались «машинами самоубийц».
Каждый, кто спускался в них, знал: море не прощает дерзости. И если ты забираешь у него корабль, оно забирает тебя.
Таковы были дела у берегов Чарльстона.
Голландская душа.
1900 год, 11 апреля.
Соединённые Штаты Америки принимают на вооружение первую подводную лодку. Её имя — «Holland VI». Она не похожа на прежние — железные гробы и паровые рыбы.
У неё есть бензиновый двигатель для бега по поверхности и электромотор с аккумуляторами для скольжения в безмолвии.
Её создатель — Джон Филип Холланд, ирландский изгнанник, учитель, бунтарь, мечтатель. Он потратил двадцать лет, чтобы уговорить флот купить его детище.
Но зачем военным такой хрупкий аппарат? И почему в день принятия лодки в состав флота на верфи в Кротоне произошло то, что не попало в газеты?
Читайте и узнаете, какой секрет увёз с собой старый Холланд в могилу.
Ирландец с секретом.
Патерсон, штат Нью-Джерси, 1898 год.
На частной верфи «Креспо» стоял на стапелях аппарат, похожий на большую белую сигару. Над ним в проливной дождь стоял невысокий коренастый человек с лысиной, седой бородой и горячими, по-мальчишески живыми глазами.
Его звали Джон Филип Холланд. Ему было пятьдесят восемь, и он уже дважды разорялся, терял учеников в испытаниях, ссорился с инвесторами и слыл в военно-морском министерстве «чудаком из Патерсона».
– Мистер Холланд, – окликнул его молодой помощник, Фрэнк Кейбл.
– Вы простудитесь. Идите в сарай.
– Не могу, Фрэнк, – ответил Холланд, не оборачиваясь.
– Лодка дышит. Чувствуешь? Она живая.
Фрэнк прислушался. Сквозь шум дождя действительно доносилось низкое, ровное гудение. Мотор? Но двигатели были заглушены. Тогда что?
– Это внутренний голос «Голланда», – сказал изобретатель, усмехнувшись в бороду.
– Я поставил на неё не только бензин и электричество. Я поставил на неё частицу своей души.
Знаешь, ирландцы верят: если человек долго работает над вещью, она берёт его судьбу. Эта лодка… она мой крест. И мой ключ к бессмертию.
Фрэнк был прагматик, выпускник технического колледжа, и не верил в души. Но он промолчал – платили хорошо.
Бензин и призраки.
«Holland VI» была красавицей. Пятьдесят четыре фута длины, водоизмещение – сто тонн. Внутри – четырёхцилиндровый бензиновый двигатель мощностью 45 лошадиных сил для надводного хода, и электромотор – для подводного, питающийся от 60 аккумуляторных батарей.
Вооружение: один торпедный аппарат в носу (пневматический, стрелявший 18-дюймовыми торпедами) и одна динамитная пушка – на всякий случай.
Команда – шесть человек. Но они там не просто помещались – они могли жить в ней целые сутки.
Холланд сам отбирал экипаж. Не по рекомендациям – по глазам. Он говорил:
– Подводник должен не бояться темноты. Не бояться одиночества. И не бояться того, что шепчет железо, когда лодка лежит на глубине.
В его первый экипаж вошли трое: здоровенный механик по фамилии Стивенс, молчаливый штурман Харрис и семнадцатилетний юнга Бобби – худой, веснушчатый пацан, который попросился на лодку, чтобы сбежать от домашнего насилия. Холланд сам взял роль капитана.
Первые испытания прошли в реке Пассаик. Лодка погружалась, всплывала, маневрировала – идеально.
Военно-морские наблюдатели писали в рапортах:
«субмарина демонстрирует исключительную скрытность».
Но однажды, на глубине двенадцати футов, случилось странное.
Аккумуляторы внезапно разрядились. Электромотор встал. Бензиновый двигатель под водой включать нельзя – смертельный угарный газ.
Лодка замерла в толще воды, словно в янтаре. Свет лампочек погас. Наступила тьма.
Бобби заплакал. Стивенс выругался. Харрис начал шарить по стенам в поисках аварийного клапана.
И вдруг они услышали голос. Не Холланда – он молчал, сидя у перископа. Голос был женский, низкий, певучий, на древнем языке. Он пел что-то, похожее на ирландскую колыбельную.
– Что это? – прошептал Бобби.
– Тише, – ответил Холланд.
– Это банши. Она приходит к тем, кому суждено умереть. Но не бойтесь – она же и спасает, если её не перебивать.
Песня длилась минуту. Затем батареи ожили – стрелка прибора вдруг показала полный заряд.
Словно кто-то, невидимый, влил в них энергию со стороны. Лодка всплыла. Когда люк открыли, все четверо были бледны как смерть. Но живы.
После этого случая Стивенс написал заявление об уходе. Харрис тоже. Остался только Бобби – он сказал:
«Мистер Холланд, я не знаю, что там, в глубине, но я знаю, что вы меня не бросите. Пойду с вами до конца».
Сделка с дьяволом.
В 1899 году военно-морское министерство объявило конкурс на подводную лодку. Конкуренты – «Саймон Лейк» с его колёсами для езды по дну и «Джон Эриксон» с паровой машиной. «Holland VI» выиграла вчистую: быстрее, тише, надёжнее.
11 апреля 1900 года в Вашингтоне, в присутствии министра флота Джона Лонга, подписали акт о принятии лодки под названием USS Holland (SS-1).
Флот купил субмарину за 150 тысяч долларов – для того времени сумасшедшие деньги.
На церемонии Холланд выглядел уставшим и счастливым. Он произнёс короткую речь:
«Я сделал то, о чём мечтал ещё мальчишкой в графстве Клэр, глядя на Атлантический океан. Теперь у человека есть ключ от морского дна. И да простит меня Господь за то, что я выпустил этого зверя на волю».
Среди гостей был старик в чёрном сюртуке – никто не знал, откуда он взялся.
Он подошёл к Холланду и что-то прошептал ему на ухо. Изобретатель побледнел, но кивнул. Позже Бобби спросил:
«Кто это был?».
Холланд ответил:
«Человек, который знает о моей сделке. Но это не твоего ума дело, парень».
Первое боевое дежурство.
USS Holland отправили в Ньюпорт, Род-Айленд, для подготовки первых американских подводников. Экипаж набрали из добровольцев, предупредив:
«Вы будете служить в железной трубе, которая ходит под водой. Если боитесь утонуть – не приходите».
Пришли отчаянные ребята – и среди них лейтенант Честер Нимиц, будущий великий адмирал, а тогда молодой офицер с горящими глазами.
Нимиц быстро освоил лодку. Однажды, после ночного погружения, он спросил Холланда:
– Мистер Холланд, я трижды опускался на глубину и трижды слышал странные звуки. Пение. Женское. Откуда оно? Гидроакустика не фиксирует источников.
Холланд усмехнулся:
– Лейтенант, вы ирландских сирен не знаете? Они живут не в море, они живут в металле. Мой отец был кузнецом. Он говаривал:
«В каждой железной вещи, которую долго калили и ковали, поселяется душа. Если с ней хорошо обращаться – она поёт. Если плохо – она плачет».
Я уговорил душу этой лодки помогать нам. Но плата… плата будет потом.
– Какая плата?
– Не спрашивайте, лейтенант. И никогда не пойте в ответ. Если под водой начнёте напевать – она может вас принять за своего и утащить навсегда.
Нимиц, будучи человеком науки, счёл это суеверием. Но ночью в каюте он всё же нацарапал в дневнике:
«На глубине я почувствовал присутствие. Не физическое – ментальное. Лодка – не механизм. Лодка – существо».
Последняя тайна Холланда.
В 1904 году Джон Холланд ушёл из компании, которую сам основал. Его отстранили от дел, лодки пошли в серию без него. Он умер в 1914 году в полной нищете, оставив после себя несколько чертежей и запертый сундук.
Сундук вскрыли после смерти вдовы – в нём нашли дневник, который Холланд вёл на протяжении всех лет работы.
Последняя запись датирована 1900 годом, ночью после церемонии принятия лодки.
Вот её перевод:
«Я солгал им, когда сказал, что «Голланд» работает на бензине и электричестве. Это правда, но не вся.
В день, когда я заложил киль, я замуровал в балластную цистерну небольшой свёрток. В нём – земля с могилы моей матери, волосы моего погибшего брата и серебряная монета, освящённая в забытой часовне на берегу Лох-Дерг.
Это старый ирландский обычай: когда строишь корабль, нужно передать ему частицу своей крови. Я передал. И теперь лодка помнит меня.
Она будет служить Америке, но когда настанет час – она вернётся домой. В Ирландию. Или в пучину. Куда – не знаю. Но душу свою я уже не заберу».
Что стало с USS Holland? В 1910 году её списали, продали на слом, разрезали на металлолом.
Но рабочие верфи рассказывали, что когда резали киль, из него потекла не вода – а тёмная, густая жидкость, пахнущая ладаном и торфом.
И в тот момент в небе над Ньюпортом пронёсся неясный женский крик. Или просто ветер завыл в снастях.
Эпилог. Продолжение следует.
Первая боевая подводная лодка США положила начало целому флоту. Сегодня атомные субмарины бороздят все океаны мира.
Инженеры говорят о реакторах, гидродинамике, гидроакустике. Но старые подводники, те, что служили ещё на дизелях, иногда шепчут:
«Каждая лодка имеет свой нрав. С одной легко, с другой – тяжело. А с третьей лучше вообще не выходить, если слышишь пение».
И никто не знает – суеверие это или древняя память о том, что металл жив.
Заключение к циклу.
Мы прошли долгий путь – почти три столетия истории, пять подводных аппаратов, десятки судеб.
От деревянной бочки ван Дреббеля, которая бороздила Темзу в 1620 году, до стального «Голланда», принятого на вооружение США в 1900-м.
Вы видели, как человек учился дышать под водой, как жертвовал жизнями ради одного удара по вражескому кораблю, как заклёпки и паровые котлы становились могилами и как иногда – иногда – металл начинал петь.
Может ли быть в этом мистика? Я не берусь утверждать. Я лишь пересказываю старые манускрипты, дневники, газетные вырезки и морские байки.
Каждая из описанных субмарин, по легендам, унесла с собой нечто большее, чем просто сталь. Душу конструктора? Память погибших экипажей? Или, может быть, сама вода оставила в них свой отпечаток? Не знаю.
Сегодня подводные лодки – это атомные монстры, несущие ракеты с ядерными зарядами. Они уходят под воду на месяцы, и их не слышно, не видно.
Инженеры говорят о бесшумности, гидродинамике, реакторах. Но я иногда думаю: а те, старые, маленькие, неуклюжие – они ведь были первыми.
И они не просто показали дорогу. Они открыли дверь. И то, что по ту сторону, до сих пор смотрит на нас, когда мы опускаемся ниже ста метров.