— Ты, Жанна, женщина черствая, как сухарь «Дорожный» за девять копеек, — Витя драматично бросил на кухонный стол чайную ложку. — Никакого понимания мужской психологии. Я, можно сказать, на пороге великого кризиса среднего возраста, а ты мне — субботник.
Жанна даже не повернулась. Она увлеченно соскребала со сковороды остатки утренней яичницы с докторской колбасой. Колбаса нынче стоила так, будто её лично везли из Парижа в вагоне первого класса, поэтому оставлять на чугуне даже миллиметр продукта Жанна считала преступлением перед семейным бюджетом.
— Витенька, твой кризис длится со дня нашей свадьбы, то есть ровно двадцать пять лет, — спокойно заметила она, включая кран. — И каждый раз он удивительным образом совпадает с необходимостью мыть окна или везти на дачу старый холодильник. Измени репертуар, честное слово. Вон, Людмила Прокофьевна в «Служебном романе» и то быстрее каялась.
— Я уезжаю к маме, — торжественно объявил Витя.
Это был его главный козырь. За четверть века совместной жизни Витя выкатывал эту угрозу примерно раз в три месяца. Обычно сценарий развивался классически: Жанна должна была испугаться, всплакнуть, пообещать купить ему те самые дорогие воблеры для рыбалки, и инцидент исчерпывался. Мама Вити, Тамара Эдуардовна, жила на другом конце города в двухкомнатной хрущевке с тремя персидскими котами и характером командира партизанского отряда. Витя обожал маму на расстоянии, но перспектива делить с ней и её котами сорок квадратных метров дольше двух дней обычно отрезвляла его еще на стадии сборки носков.
Но сегодня на дворе стояло начало июня. За окном нежно зеленели тополя, асфальт приятно пах наступающим летом, а в кармане у Жанны лежал свежий, только что полученный на карту отпускной бонус.
— К Тамаре Эдуардовне? — Жанна аккуратно поставила чистую сковороду на сушилку и вытерла руки полотенцем с нарисованными веселыми подсолнухами. — Прекрасная мысль. Ей как раз нужно перекопать три сотки под кабачки. Она вчера звонила, жаловалась, что спина не разгибается. Ты как раз вовремя.
Витя явно не ожидал такого поворота. Его кадыковатая шея слегка порозовела. Он-то рассчитывал на долгие проводы с заламыванием рук, а тут — кабачки.
— Ты не понимаешь, это акция протеста! — Витя повысил голос на полтона, но сразу же пошел на попятную, заметив строгий взгляд жены. — Я должен побыть в тишине. Среди людей, которые меня ценят как личность, а не как бесплатную рабочую силу по доставке навоза на грядки.
— Счастливого пути, Личность, — Жанна улыбнулась самой чарующей из своих дежурных улыбок. — Ключи от квартиры не забудь на тумбочке оставить. А то твоя мама вечно свои теряет в кошачьем корме, будете потом под дверью куковать, как два тополя на Плющихе.
Через два часа квартира опустела. Витя отбыл, громко хлопнув дверью и прихватив с собой свой лучший парадный костюм, три пары свежих носков в сеточку и годовой запас рыболовных журналов. Жанна постояла посреди непривычно тихой гостиной. На ковре сиротливо лежал Витин тапок, который он в спешке забыл.
— Ну и скатертью дорожка, — вслух произнесла Жанна.
Она присела на диван и достала телефон. На экране высветилось сообщение от дочери Ульяны. Девятнадцатилетняя студентка, которая уже полгода жила отдельно, совмещая учебу на вечернем с работой в цветочном магазине, прислала фотографию букета из пионов и подпись: «Мамуль, привет! Как там наш домашний тиран? Всё еще требует котлет из мраморной говядины по цене золотых слитков?».
Жанна набрала ответ: «Тиран самоликвидировался в сторону исторической родины. Наказывает меня отсутствием своего царственного присутствия».
Телефон тут же зазвонил.
— Мам, ты серьезно? — раздался в трубке звонкий голос Ульяны. — Опять к бабушке сбежал? Из-за чего на этот раз?
— Да ковер мне приспичило на балконе выбить, — вздохнула Жанна. — Видишь ли, я нарушила его душевный покой в субботу в одиннадцать утра. Он у нас теперь птица гордая, пока не пнешь — не полетит. Вот и полетел. На трамвае номер ноль.
— И что ты думаешь делать? — в голосе дочери послышался неподдельный интерес. — Будешь сидеть у окна и плакать под песни Тани Булановой?
— Еще чего, — фыркнула Жанна. — Я, Улечка, двадцать пять лет не видела моря. Всё как-то некогда было: то у нас ремонт, то у папы машина сломалась, то твои курсы английского, которые тебе, к слову, так и не пригодились. А сейчас июнь. У меня отпуск с понедельника. Денег я немного скопила — премию дали за годовой отчет. Так что пусть наш папа наслаждается обществом мамы и кабачков, а я еду в Сочи.
— Мама, ты гений! — закричала Ульяна так громко, что Жанне пришлось отодвинуть трубку от уха. — Лети, конечно! Я зайду, цветы полить смогу, квартиру посторожу. Папе только ничего не говори, пусть помучается.
— И не подумаю, — твердо сказала Жанна. — Пусть это будет для него сюрпризом. Настоящим, южным.
Сборы были недолгими. Жанна достала из недр шкафа старый, но крепкий чемодан на колесиках. Туда отправились два летних сарафана, которые три года ждали своего часа, пара шорт (Жанна критически осмотрела себя в зеркале и решила, что для её пятидесяти пяти ноги еще очень даже ничего), купальник и солнцезащитный крем.
В воскресенье вечером Жанна уже сидела в такси, направляясь в аэропорт. На душе было удивительно легко, словно она сбросила килограммов десять лишнего веса в виде Витиных капризов и бесконечных рассуждений о том, почему в этой стране всё так плохо устроено.
Тем временем в хрущевке на другом конце города разворачивалась драма в трех актах.
Витя сидел на диване, покрытом колючим шерстяным пледом, и пытался читать статью про ловлю окуня на живца. Из кухни доносился отчетливый запах вареного минтая — Тамара Эдуардовна свято верила, что её коты должны питаться исключительно свежей рыбой, отчего вся квартира пропахла портовым складом средней руки.
— Витенька! — раздался из кухни зычный голос матери. — Ты почему третью чашку чая не допил? Сахар на дне остался, это же чистый перевод продукта! Иди допивай, а то выброшу.
— Мам, я больше не хочу, — вяло отозвался Витя. — Я наелся.
— Наелся он! — Тамара Эдуардовна появилась в дверном проеме, держа в руках полотенце. — Два оладушка съел и уже всё. Жанка твоя тебя совсем разбаловала. Небось, каждый день разносолы готовит, вот ты и зажрался. А материнское угощение тебе, значит, не по вкусу?
— По вкусу, мам, очень вкусно, — вздохнул Витя, вспоминая сочные домашние котлеты, которые Жанна жарила со специями и чесноком. Оладьи Тамары Эдуардовны по консистенции напоминали подошву старого сапога и требовали запивания литрами жидкости, чтобы просто пройти по пищеводу.
— То-то же, — наставительно произнесла старушка. — Вот поживешь у меня недельку, сразу поймешь, что такое настоящая дисциплина. Завтра в шесть утра встаем, автобус на дачу в семь десять. Инструмент я уже собрала.
Витя с тоской посмотрел на окно. За окном весело шумели тополя, а в его планах на «наказание жены» значились лежание на диване, просмотр футбола и легкая грусть о проходящей молодости. Вместо этого его ждал подъем в глухую рань и три сотки кабачков.
Он достал телефон и проверил входящие. Ни одного сообщения от Жанны. Ни одного пропущенного.
— Ишь, гордая какая, — пробормотал Витя. — Ну ничего, посидишь без мужика в доме, сразу поймешь, кто в лавке хозяин. Посмотрим, как ты запоешь, когда у тебя смеситель на кухне потечет.
Смеситель, к слову, Жанна поменяла еще в прошлом месяце, вызвав нормального сантехника за полторы тысячи рублей, пока Витя три недели «изучал рынок и подбирал нужные прокладки». Но Витя об этом почему-то забыл.
Понедельник встретил Жанну ласковым сочинским солнцем и запахом цветущей магнолии. Море было синим, огромным и абсолютно равнодушным к семейным неурядицам пятидесятипятилетней женщины из спального района.
Жанна сняла небольшую, но чистую комнатку в частном секторе у приветливой армянской женщины по имени Анаид. В комнате пахло лавандой, на окне стояла герань, а до пляжа нужно было идти всего семь минут по тенистой аллее.
— Отдыхай, дорогая, — сказала Анаид, ставя на стол тарелку с крупной, спелой черешней. — Мужчины — они как погода в горах: сегодня тучи, завтра солнце. Главное — самой не штормить. Попробуй ягоду, сладкая, как первая любовь.
Жанна взяла черешню, зажмурилась от удовольствия и поняла: жизнь удалась.
Первые три дня пролетели как один миг. Жанна ходила на пляж, загорала до приятного золотистого оттенка, пила по вечерам местный чай с травами и читала детективы. Она принципиально не включала звук на телефоне, проверяя сообщения раз в сутки — перед сном.
А в это время на родине Витя уже проклинал тот день, когда решил проявить характер.
Дачные кабачки оказались только вершиной айсберга. За ними последовали прополка клубники, починка забора, который «удачно» завалился именно к приезду любимого сына, и бесконечные лекции Тамары Эдуардовны на тему «Как правильно жить и почему современная молодежь никуда не годится».
К среде Витя уже не мог смотреть на оладьи и вареный минтай. Коты Тамары Эдуардовны, почувствовав в нем конкурента за жилплощадь, начали устраивать мелкие пакости: то в тапок ему нальют, то рыболовный журнал когтями издерут.
— Мам, я, наверное, поеду домой, — осторожно завел разговор Витя за четверговым ужином, состоящим из вчерашней гречки без масла. — Жанна там, небось, с ума сходит одна. Да и дела у меня накопились...
— Куда это ты собрался? — удивилась Тамара Эдуардовна. — А картошку кто окучивать будет? Пушкин? Или Жанка твоя приедет? Нечего, сиди. Мужчина должен иметь твердость. Раз ушел — держи марку хотя бы неделю. Пусть помучается, локти покусает.
Витя вздохнул и полез за телефоном. Больше терпеть не было сил. Он решил милостиво простить жену.
Он набрал её номер. Трубку долго не брали, наконец раздался спокойный голос Жанны. На заднем плане почему-то шумели волны и кричали какие-то птицы, подозрительно похожие на чаек.
— Алло, Жанна? — Витя постарался придать голосу максимум строгости смешанной с великодушием. — Ну как ты там? Осознала свое поведение?
— Витенька? — удивилась Жанна. — Какое поведение? Я тут как раз выбираю, что взять на ужин — форель на мангале или черноморских мидий в чесночном соусе. Ты что-то хотел?
Витя опешил.
— Каких мидий? Какая форель? Ты где вообще? В ресторане «Океан» на углу? Откуда у тебя деньги на рестораны?
— Почему на углу? — искренне удивилась Жанна. — Я в Сочи, дорогой. Сижу на набережной, тут такой закат потрясающий, прямо как в фильме «Три плюс два». Тебе твоя мама привет не передавала?
В трубке повисла тяжелая, осязаемая тишина. Витя даже рот открыл, отчего стал похож на того самого минтая, которым его кормили три дня подряд.
— В каком Сочи? — наконец выдавил он. — Ты с ума сошла? А как же дом? А как же я?
— А ты у мамы, — резонно заметила Жанна. — У тебя же акция протеста и кризис возраста. Вот я и решила не мешать твоему самопознанию. Ладно, Вить, мне тут мидий несут, остынут. Пока.
И она повесила трубку.
Витя сидел на диване, тупо уставившись в экран телефона. Мир, который еще пять минут назад казался ему понятным и предсказуемым, где он был центром вселенной и главным карающим органом, рухнул, как карточный домик.
— Что там такое, Витенька? — крикнула из кухни мать. — Иди помой миски за котами, у них ужин закончился.
Витя медленно поднялся. Мысль о кошачьих мисках вызвала у него приступ тихой ярости. Он вдруг отчетливо понял, что если останется здесь еще хоть на один день, то либо сам замяукает, либо пойдет работать на дачу к Тамаре Эдуардовне на постоянной основе без права на условно-досрочное освобождение.
— Мам, я уезжаю, — твердо сказал он, заходя на кухню.
— Как это уезжаешь? — Тамара Эдуардовна даже полотенце выронила. — А картошка?
— Картошку пусть Пушкин окучивает, — отрезал Витя, направляясь в коридор. — Или коты твои. Они у тебя умные, справятся.
Через полчаса он уже ехал в трамвае в сторону своей квартиры. В голове зрел план. Раз Жанна улетела в Сочи, значит, квартира в полном его распоряжении. Он купит себе нормальной еды, засядет перед телевизором, включит футбол на полную громкость и будет наслаждаться свободой. Да, Жанна поступила подло, но он найдет, чем заняться.
Он открыл дверь своим ключом, предвкушая тишину и покой.
В квартире действительно было тихо. И пахло... жареной картошкой с грибами.
Витя замер в прихожей. Из кухни доносились звуки работающего телевизора и чье-то веселое напевание.
— Жанка? — с надеждой и страхом позвал он. — Ты что, вернулась? Розыгрыш такой, да?
Он прошел на кухню и застыл на пороге. За столом сидела дочь Ульяна в компании высокого, плечистого парня в татуировках, который с аппетитом уплетал картошку прямо из сковородки.
— О, пап, привет! — Ульяна помахала вилкой. — А ты чего тут? Бабушка тебя досрочно амнистировала? Знакомься, это Дэн, мой парень. Мы решили у нас пожить, пока мамы нет. А то у Дэна в общаге ремонт, а тут три комнаты пустуют.
Дэн повернул к Вите разрисованное лицо и приветливо улыбнулся:
— Здрасьте, дядь Вить. Картошечка классная получилась, будете? Мы тут еще вашу настойку на смородине в баре нашли, душевный продукт.
Витя посмотрел на пустую бутылку из-под своей фирменной настойки, которую он берег к осеннему открытию охоты, потом на татуированного Дэна, потом на дочку, которая выглядела абсолютно счастливой и хозяйственной.
— Какая еще настойка? — у Вити внутри всё похолодело, как у полярника перед трещиной во льду. — Это же была юбилейная, на дикой смородине! Я её два года в темном шкафу выдерживал под залогом душевного спокойствия!
— Ну, пап, не придирайся, — Ульяна со звонким стуком поставила на стол кружку с чаем. — Дэн у меня музыкант, у него тонкая душевная архитектура, ему для вдохновения нужно было. Да и чего добру пропадать, раз мама в Сочи, а ты у бабушки на кабачковой диете?
Дэн согласно кивнул, ловко подцепив вилкой последний кусок картошки, и улыбнулся так обезоруживающе, будто только что спас человечество от падения метеорита, а не выпил Витин стратегический запас.
Витя тяжело опустился на табуретку. В лавке хозяина явно не ждали. В собственной квартире он вдруг почувствовал себя бедным родственником, которого пустили погреться у чужого костра.
— Так, — Витя попытался взять ситуацию под контроль и вернуть голосу былую строгость труженика тыла. — Музыкант, значит. А репетировать вы где собираетесь? Надеюсь, без барабанных установок в три часа ночи?
— Дядь Вить, обижаете, — басом отозвался Дэн, вытирая руки бумажной салфеткой. — Я на бас-гитаре играю. Через наушники. Так что ваши барабанные перепонки в полной безопасности. А вот за картошку спасибо, Жанна Валерьевна по телефону сказала, где у вас запасы лежат.
Витя аж подпрыгнул на месте:
— Жанна? Она что, и оттуда вашим общежитием руководит?
— Конечно, — Ульяна хмыкнула, собирая грязные тарелки в раковину. — Мама у нас логист от бога. Ладно, пап, мы в кино побежали, сеанс через полчаса. Ключи у нас есть. Ты тут осваивайся, посуду, если не сложно, в посудомойку закинь.
Молодежь испарилась из квартиры с такой скоростью, что Витя даже не успел сформулировать третью претензию. В прихожей хлопнула дверь, и в квартире снова воцарилась тишина. Только из раковины сиротливо пахло жареным ужином, а на столе стояла пустая бутылка из-под смородиновой настойки.
Пятница застала Витю в глубоких раздумьях. Жизнь соло оказалась совсем не похожей на заманчивые картинки из журналов. Выяснилось, что чистые рубашки не вырастают в шкафу сами по себе, а суп из пакета, купленный в магазине за углом, по вкусу напоминает обойный клей. К тому же Дэн, хоть и оказался парнем тихим, имел привычку оставлять свои огромные кроссовки 45-го размера ровно посреди узкого коридора, обо что Витя регулярно спотыкался в темноте.
Жанна на связь не выходила. На её странице в соцсетях, которую Витя тайком караулил с телефона, появилась фотография: счастливая жена на фоне сочинского дендрария, в руке шляпа, на лице — блаженная улыбка. Ни тени раскаяния или тоски по родному мужу.
В субботу утром тишину нарушил резкий, требовательный звонок в дверь. Витя, шаркая тапочками, пошел открывать, надеясь, что это Ульяна забыла ключи.
На пороге стояла Тамара Эдуардовна. В одной руке она держала огромную пластиковую переноску, из которой доносилось утробное урчание, в другой — клетчатую сумку, с какими в девяностые годы ездили челноки.
— Мама? — Витя вытаращил глаза. — Ты как тут?
— На автобусе, Витенька, на автобусе, — Тамара Эдуардовна решительно отодвинула сына плечом и вошла в прихожую. — Поняла я, что ты от матери сбежал не просто так. Сердце у меня не на месте. Жанка твоя совсем берега попутала, бросила мужика на произвол судьбы! Я приехала наводить порядок.
Из переноски тут же был выпущен персидский кот Арнольд — самый наглый и крупный из троицы. Он брезгливо обнюхал Витин тапок и немедленно направился в сторону гостиной, по-хозяйски задрав хвост.
— Мама, зачем кота-то привезла? — взмолился Витя, закрывая дверь. — У нас тут и так... тесновато.
— Кот — для уюта! — отрезала Тамара Эдуардовна, проходя на кухню и критически осматривая раковину. — Так, всё ясно. Повсюду следы упадка и разрухи. Где Жанкины запасы? Будем варить нормальный обед. Мужчина должен питаться с ножа, а не этими вашими полуфабрикатами.
Через час квартира превратилась в филиал ада. Тамара Эдуардовна гремела кастрюлями, Арнольд с воем гонял по паркету забытый Дэном медиатор для гитары, а Витя сидел в углу дивана, поджав ноги, и с тоской вспоминал тихие сочинские закаты, о которых так спокойно рассказывала его жена.
Поворотный момент наступил ближе к вечеру, когда домой вернулись Ульяна и Дэн.
Увидев посреди гостиной Тамару Эдуардовну, которая как раз пыталась переставить Жанкин любимый фикус ближе к батарее, Ульяна застыла как вкопанная.
— Бабушка? А ты что тут делаешь? — удивилась дочь.
— Спасаю семью от голодной смерти и морального разложения! — гордо заявила старушка, смерив взглядом татуированного Дэна. — А это еще кто? Почему посторонние граждане в квартире без регистрации? Витя, ты куда смотришь? У тебя дочь вон, какого-то разбойника в дом привела!
Дэн, надо отдать ему должное, не растерялся. Он вежливо улыбнулся и сказал:
— Здравствуйте, Тамара Эдуардовна. Я не разбойник, я бас-гитарист. Хотите, я вам песню про комсомольцев сыграю?
— Не надо мне твоих песен! — замахала руками бабушка. — От вас, музыкантов, один шум и никакого толку в народном хозяйстве! Витя, скажи им!
Витя посмотрел на маму, у которой на лбу уже выступили капли пота от праведного гнева. Потом посмотрел на Ульяну, которая решительно скрестила руки на груди. Потом на Дэна, который выглядел вполне мирно и даже немного сочувствующе. И вдруг внутри у Вити что-то щелкнуло. Мужское самолюбие, которое так долго требовало «наказать» жену, внезапно испарилось, уступив место простому и понятному желанию вернуть всё как было. По-нормальному. По-жанниному.
— Так, мама, — Витя поднялся с дивана, и в его голосе впервые за долгое время появилась настоящая, а не наигранная твердость. — Хватит. Дэн — нормальный парень, картошку чистить умеет, Ульяну не обижает. А ты, мамуля, собирай-ка своего Арнольда обратно в корзину.
— Что? — Тамара Эдуардовна даже фикус из рук выпустила. — Ты как с матерью разговариваешь, обалдуй?
— Я разговариваю как хозяин квартиры, — твердо сказал Витя. — Завтра воскресенье, Жанна возвращается. И я хочу, чтобы дома был порядок, а не поле боя. Так что давай, матушка, я тебе такси вызову. Хватит с нас кабачков и кастрюльных бунтов.
Ульяна удивленно посмотрела на отца и незаметно показала ему большой палец. Дэн уважительно кивнул. Тамара Эдуардовна долго возмущалась, порывалась остаться «ради спасения сына», но против тройственного союза устоять не смогла. Через сорок минут она вместе с обиженно мяукающим Арнольдом отбыла в свою хрущевку.
В воскресенье вечером Жанна открыла дверь своим ключом. В прихожей пахло чистотой и... лавандовым освежителем воздуха. На тумбочке стоял свежий букет пионов.
Витя сидел на кухне за идеально чистым столом. Перед ним стояла тарелка со свежими, аккуратно нарезанными бутербродами с сыром.
Жанна вошла, сияющая, загоревшая, пахнущая южным солнцем и морем.
— Ну привет, Личность, — улыбнулась она, проходя к столу. — Как прошли гастроли у мамы? Кабачки все победил?
Витя поднялся, подошел к жене и, вместо привычных долгих рассуждений о кризисе возраста, просто обнял её за плечи.
— Жанк, — тихо сказал он, утыкаясь носом в её пахнущие морем волосы. — Ты извини меня, дурака. Кабачки — это, конечно, хорошо, но без тебя тут полная анархия. Девчонка наша совсем взрослая стала, парня привела... В общем, хорошо, что ты вернулась.
Жанна потрепала его по затылку, усмехнувшись про себя. «Всё-таки трамвай номер ноль иногда возвращает пассажиров по нужному адресу», — подумала она.
— Ладно уж, бунтующий мой, — Жанна достала из сумки большую коробку настоящей сочинской пахлавы. — Ставь чайник. Будем слушать про твоего нового зятя. А море... море подождет. До следующего июня мы с тобой точно договоримся.