Мир вошел в фазу ожидания второго раунда американо-иранской войны. Формально дипломатический трек еще сохраняется: звучат заявления о возможности договоренности, посредники в Пакистане, Катаре и Турции пытаются удержать стороны в переговорном ключе.
Однако по динамике последних дней все заметнее, что речь идет уже не столько о поиске устойчивого компромисса, сколько о паузе перед новым витком силового противостояния. Переговоры в Исламабаде не остановили войну, они лишь обозначили ее неизбежность, поскольку так и не дали прорыва, а спор вокруг Ормузского пролива и ядерных условий продолжает оставаться центральным узлом конфликта. Накануне же Трамп и вовсе заявил, что планировал ударить по Ирану 19 мая, однако отказался от этой мысли по просьбе монархий Залива.
Изначально возникли справедливые основания полагать, что Вашингтон, особенно в текущих обстоятельствах Дональда Трампа, не заинтересован в продолжении войны против Ирана. Во-первых, внутри США нарастает усталость от ближневосточных кризисов и усиливается критика безусловной поддержки Израиля. Во-вторых, для самого Трампа затяжная война с Ираном несет политические издержки: она разрушает образ лидера, который способен быстро "закрывать" конфликты, а не втягиваться в них. В-третьих, в Вашингтоне, очевидно, понимают ограниченность военного инструмента: ударами можно ослабить инфраструктуру, нанести ущерб военным объектам, повысить цену для Тегерана, но невозможно одномоментно демонтировать иранскую политическую систему. Иранский режим не является конструкцией, которую можно "сломать" одной военной кампанией; он встроен в сложную сеть институтов, силовых структур, идеологических механизмов и региональных связей.
Именно поэтому после исламабадских переговоров еще могла сохраняться осторожная надежда на политическое урегулирование. Но примерно через неделю после переговоров стало ясно, что стороны не движутся к компромиссу, а напротив, начинают фиксировать максимально жесткие и заведомо неприемлемые позиции. Показательным моментом стали требования Тегерана о компенсации ущерба, нанесенного американскими ударами, а также акцент на особом статусе Ирана в вопросе Ормузского пролива.
Сообщалось, что иранская сторона в своем контрпредложении требовала компенсаций от США и подчеркивала суверенные права Тегерана в отношении Ормуза, а если совсем точнее, то требовалапризнания американцами господства Ирана над Ормузским проливом, что безусловно означало бы геополитическую победу Тегерана. Для Вашингтона такие условия практически неприемлемы, поскольку их принятие выглядело бы уж точно не как капитуляция, на которую так рассчитывает Дональд Трамп, а как признание стратегического отступления США в одном из ключевых регионов мировой энергетики.
Обмен ультиматумами – это вовсе не дипломатический сбой и не эмоциональная реакция. Это осознанная стратегия. Когда стороны реально хотят договориться, они оставляют друг другу пространство для маневра, идут на уступки, торгуются. Когда же одна сторона выдвигает условия, которые другая заведомо не примет никогда, то это уже не переговоры. Это способ занять время, пока идет подготовка к следующему удару.
Иран, по всей видимости, использует паузу не для подготовки полноценного мирного соглашения, а для восстановления управляемости, оценки нанесенного ущерба, перегруппировки сил и подготовки к новому удару. США, в свою очередь, сохраняют некий переговорный канал для продолжения выдвижения ультиматумов, но одновременно оставляют за собой возможность вернуться к силовому сценарию, если дипломатический трек окончательно зайдет в тупик.
Ормузский пролив в этом конфликте давно перестал быть просто узким местом на карте. Для Ирана – это главный козырь, изкоторого Тегеран вытягивает все соки, не прибегая к другим инструментам воздействия. Перекрыть пролив полностью означает ударить сразу по всем: по американским союзникам в Заливе, по Израилю, по мировым рынкам нефти. Для Вашингтона свобода судоходства через Ормузский пролив это не просто экономика, это вопрос о том, кто вообще устанавливает правила игры на Ближнем Востоке.
Именно поэтому позиции сторон здесь принципиально несовместимы. США требовали полного открытия пролива и вывоза из Ирана высокообогащенного урана. По сути, это не условия переговоров – это условия капитуляции, просто оформленные дипломатическим языком. Принять их дляИрана значит публично признать свое поражение и добровольно лишить себя обоих главных инструментов давления. Очевидно, что ни один иранский руководитель на это не пойдет.
Трамп же не пытается привести переговоры с Ираном к устойчивому компромиссу, он активно готовит политико-дипломатическую почву для нового раунда войны. Да, формально США устами Трампа и Рубио продолжают говорить о переговорах, и о заключении в скором времени некой новой сделки, однако содержание американских требований показывает обратное: Вашингтон предлагает Тегерану не равноправную сделку, а модель капитуляции, заранее понимая, что иранское руководство вряд ли сможет принять ее без серьезных внутриполитических последствий. Именно в этом и состоит ключевая логика момента: неприемлемые условия могут использоваться не только как инструмент давления, но и как способ заранее возложить ответственность за срыв переговоров на Иран.
США фактически обозначили для Ирана предельно жесткую рамку дальнейшего урегулирования, выдвинув пять ключевых условий: отказ Тегерана от требований о компенсации ущерба, нанесенного в ходе бомбардировок иранской территории; вывоз в США 400 кг обогащенного урана; сохранение на территории Исламской Республики лишь одного действующего ядерного объекта при том, что сейчас их насчитывается около восьми-девяти; размораживание не более 25% иранских активов; а также включение в переговорную повестку вопроса о прекращении войны на всех фронтах, включая ливанское направление. Эти условия действительно фигурируют в сообщениях о позиции США, при этом Вашингтон также публично дает понять, что считает иранские предложения недостаточными и допускает возобновление силового сценария.
По сути, предложенная Вашингтоном конфигурация не предполагает реального снятия санкционного давления с Ирана. Более того, требование о передаче обогащенного урана Соединенным Штатам означало бы не просто техническое ограничение ядерной программы, а установление внешнего контроля над ее ключевым элементом. Для Тегерана подобный сценарий политически почти невозможен, поскольку он воспринимался бы внутри страны как капитуляция под давлением и прямое ограничение государственного суверенитета. Именно поэтому американская позиция выглядит не как предложение, рассчитанное на быстрое согласие Ирана, а как заведомо жесткая переговорная рамка, после отказа от которой Вашингтон сможет заявить: дипломатия была исчерпана.
При этом изначально было очевидно, что Вашингтон не намерен всерьез обсуждать вопрос компенсации за нанесенный ущерб. Для США признание такой обязанности создало бы крайне нежелательный политико-правовой прецедент и фактически означало бы признание ответственности за силовую фазу конфликта. Не менее показательно и то, что пункт о прекращении войны на различных фронтах, включая Ливан, сформулирован максимально расплывчато: он не содержит ни конкретного механизма реализации, ни твердых гарантий безопасности, ни ясного понимания того, кто и в каком объеме должен обеспечивать деэскалацию. При этом иранская сторона, по сообщениям Reuters, как раз пытается увязать урегулирование с прекращением боевых действий на всех фронтах, выводом американских сил из районов вблизи Ирана и компенсацией ущерба.
Таким образом, иранской стороне фактически дали понять, что ее собственные условия не рассматриваются как равноправная основа для торга. Переговорный процесс в таком виде все меньше напоминает поиск компромиссной формулы и все больше выглядит как попытка закрепить односторонне выгодную для Вашингтона модель урегулирования. Для Ирана такая модель неприемлема не только по содержанию, но и по символическому смыслу: она предполагает ограничение ядерного потенциала, частичное сохранение санкционного режима и отказ от компенсационных требований без сопоставимых встречных уступок.
Именно поэтому действия Трампа можно рассматривать как подготовку почвы для новой войны. Сначала создается впечатление, что США проявили готовность к переговорам и предложили Ирану "разумный выход". Затем, после ожидаемого отказа Тегерана, формируется аргумент о том, что Иран якобы сам сорвал дипломатическое урегулирование. После этого у Белого дома появляется политическое обоснование для возвращения к ударам: не как к первому выбору, а как к "вынужденной мере" после провала переговоров. Такая схема позволяет Трампу одновременно демонстрировать миротворческую риторику и сохранять пространство для военной эскалации.
В этой логике вероятность нового раунда силового противостояния остается высокой. Главный вопрос уже заключается не в том, возможна ли новая фаза ударов в принципе, а в том, когда именно она может начаться, насколько масштабной окажется и какую линию поведения выберет Тегеран: ограниченный ответ, затягивание кризиса через прокси-направления или попытку повысить ставки вокруг Ормузского пролива и региональной инфраструктуры. Фактически нынешний переговорный процесс все больше превращается не в механизм предотвращения войны, а в дипломатическую подготовку к ее следующему этапу.
Первая фаза войны не решила ни одного из ключевых вопросов: не была изменена иранская политическая система, не был окончательно снят вопрос ядерной программы, не была восстановлена прежняя модель безопасности в Ормузском проливе, не был найден приемлемый для обеих сторон формат деэскалации. Напротив, каждая из сторон вышла из первой фазы с ощущением, что уступка будет воспринята как слабость. А в такой ситуации переговоры редко становятся дорогой к миру, чаще они превращаются в дипломатическое оформление передышки между двумя ударами.
Главный вывод состоит в том, что нынешний момент это не устойчивое перемирие, а стратегическая пауза. Иран и США мыслят категориями следующего этапа противостояния. Тегеран завышает требования, чтобы не выглядеть побежденной стороной и выиграть время. Вашингтон демонстрирует готовность к переговорам, но не может принять условия, которые подрывают его позиции в регионе. Поэтому ощущение приближающегося второго раунда войны возникает не из риторики отдельных взятых слов Трампа или персон из КСИР, а из самой структуры конфликта: стороны не готовы ни к полноценному миру, ни к признанию поражения, а значит готовятся к продолжению.
Фархад Ибрагимов