— Раз Маше купили планшет, значит, и Вите должны купить. Или у нас теперь дети по сортам пошли? — сказала Валентина Павловна и так аккуратно поставила чашку на блюдце, что звякнуло на всю кухню.
Лена, которая в этот момент резала огурцы для салата, ножом попала не по огурцу, а по ногтю. Не сильно, только полоска белая осталась, но она всё равно поморщилась, будто боль была не в пальце, а где-то глубже, под рёбрами.
— Мам, Вите три года. Зачем ему планшет? Он его уронит через пять минут или мультики будет сутками смотреть. Маше десять, ей для школы нужен был.
— Для школы, — повторила Валентина Павловна с таким выражением лица, будто Лена только что призналась в растрате семейного золота. — Конечно. У вас всё всегда объясняется красиво. Одной — для школы, другому — подрастёшь, потерпи. Только ребёнок же видит. Он маленький, не дурак.
Из комнаты донёсся восторженный Машин голос:
— Пап, смотри, тут стилус! Я теперь смогу рисовать прямо на экране!
А следом — тонкое, сердитое Витино:
— И мне! И мне рисоватку!
Андрей, муж Лены, что-то успокаивающе забормотал. Потом послышался глухой стук, короткий плач и Машино возмущённое:
— Ба, ну скажи ему! Он мне коробку порвал!
Валентина Павловна подняла глаза на дочь. Не резко, не грозно. Хуже. Устало и укоризненно, как смотрят на человека, который сам всё понимает, но из вредности продолжает делать вид, будто не понимает.
— Вот видишь? Уже началось.
Лена положила нож на доску и вытерла руки полотенцем. Полотенце было старое, с выцветшими лилиями, и почему-то именно эти лилии окончательно вывели её из себя.
— Мам, что началось? Что именно? Мы купили Маше планшет не потому, что любим её больше. Мы купили его потому, что она учится, рисует, у неё кружок, задания. Витя пока ест пластилин и пытается засунуть фломастер в нос.
— Не надо так про ребёнка.
— Я про своего ребёнка, мам.
— Вот именно, что про своего, — тихо сказала Валентина Павловна. — А надо про детей. Про обоих. Чтобы поровну.
Слово это в их доме появилось давно. Сначала оно было безобидным, почти праздничным. Поровну конфет. Поровну мандаринов. Поровну денег в новогодние конверты. Поровну пирожков из духовки, даже если Маша любила с капустой, а Витя с мясом не ел вовсе и всё равно крошил на пол.
Потом слово выросло, обросло углами, стало цепляться за мебель, за разговоры, за чужие решения.
Когда Машу записали на английский, Валентина Павловна спросила, куда записали Витю. Лена объяснила, что Вите тогда было два с половиной года и он ещё слово «трактор» произносил как «такот». Бабушка обиделась и через неделю принесла ему дорогой набор карточек с английскими словами, которые ребёнок раскидал под диван и одну, кажется, пожевал.
Когда Маше на день рождения подарили велосипед, Вите купили самокат. Не такой дорогой, но хороший, устойчивый, с огоньками в колёсах. Валентина Павловна весь вечер ходила с лицом человека, которого обманули на рынке, а потом, когда гости разошлись, сказала:
— Велосипед и самокат — это не одно и то же. Ты бы ещё совочек ему дала и сказала, что транспорт.
Андрей тогда засмеялся. Глупо засмеялся, от усталости, потому что весь день таскал стулья, надувал шарики, бегал за тортом и чинил кран в ванной. Валентина Павловна зыркнула на него так, что он тут же замолчал.
— Вам смешно, а мне нет. Я всю жизнь на такие вещи смотрю. Сначала одному больше, другому меньше. Потом удивляются, почему брат с сестрой чужие.
У Валентины Павловны было двое детей: Лена и её младший брат Саша. И всю жизнь, сколько Лена себя помнила, мать рассказывала одну и ту же историю, только с разными подробностями: как бабка в детстве любила младшую сестру больше, как ей, Валечке, доставались перешитые платья, как кусок курицы с ножкой всегда клали не ей, как в санаторий отправили не её, а больную, капризную Нинку, которая потом всё равно выросла неблагодарной и даже на похоронах матери стояла сухая, с помадой на губах.
— Я знаю, чем это кончается, — говорила Валентина Павловна. — Я на себе знаю. Нельзя детей делить.
Лена иногда пыталась возразить, что не делят они никого, просто дети разные, возраст разный, потребности разные. Но мать не слышала. Для неё справедливость была линейкой, деревянной, школьной, с выщербленным краем: приложил — и видно, где короче.
Вечером, когда Валентина Павловна ушла, унеся в пакете два куска пирога «для дома», потому что «Витечка у вас всё равно его не ест, а Саша завтра заедет, я ему дам», Лена села на край кровати и закрыла лицо ладонями.
Андрей присел рядом.
— Опять?
— Опять, — сказала Лена сквозь пальцы. — Только теперь планшет. Завтра будет, что Маше купили зимние ботинки дороже, чем Вите резиновые сапоги. Потом что у Маши зубы лечили под седацией, а Вите просто осмотр сделали. Господи, Андрей, я уже ценники в голове складываю, как бухгалтер на складе.
Андрей потер ладонью шею.
— Может, правда купить ему что-нибудь? Не планшет, конечно. Детскую такую штуку, обучающую.
Лена медленно убрала руки от лица и посмотрела на мужа.
— Ты серьёзно?
— Я не говорю, что она права. Я говорю, что так будет тише.
— Тише для кого?
Он не ответил. И Лена вдруг поняла, что вот оно, самое страшное: не крик матери, не её обиды, не эти бесконечные «поровну», а то, что они сами уже начали жить по этой дикой бухгалтерии, подгоняя любовь под чек.
Через неделю был день рождения Вити.
С утра Валентина Павловна пришла первая, в своём коричневом пальто, с причёской, залитой лаком, и с огромным пакетом, из которого торчали уши плюшевого зайца. Она принесла Вите железную дорогу, пижаму с динозаврами, машинку на пульте и ещё пакет сладостей, хотя Лена просила не приносить конфеты килограммами.
— Это ему, — сказала бабушка торжественно. — Чтобы ребёнок понимал, что его тоже любят.
Маша, стоявшая рядом в пижаме и с растрёпанной косой, улыбнулась и сказала:
— Ба, классная дорога. Витька будет рад.
— А тебе, Машенька, я книжку принесла, — Валентина Павловна достала тонкую книгу с наклейками. — Чтобы не было, что одному праздник, а второй стоит бедный.
Маша взяла книжку, покраснела и пробормотала спасибо. Она уже понимала больше, чем взрослым хотелось бы. Понимала, что её радость надо как-то уменьшать, складывать пополам, чтобы никого не задеть.
К обеду пришёл Саша, брат Лены, с женой Ирой и их сыном Артёмом. Артёму было семь, он был спокойный, большеглазый и почти всё время молчал. Саша принёс Вите конструктор, а Маше — шоколадку.
— Вот, чтобы не обидно было, — сказал он весело, но глаза у него были виноватые.
Лена увидела, как мать удовлетворённо кивнула. Система работала. Все уже знали правила.
Праздник шёл шумно. Дети таскали по коридору шарики, Андрей резал торт, Ира помогала Лене с тарелками. Валентина Павловна сидела во главе стола, следила за всем сразу и время от времени поправляла:
— Маше кусок поменьше, она большая уже, ей сладкого много нельзя. Вите побольше крема, у него день рождения. Нет, Артёму тоже нормальный кусок, он гость. Лен, ты что, не видишь, у него розочки нет?
Ира тихо засмеялась:
— Валентина Павловна, да он розочки не ест.
— Не ест — не значит, что не положено.
За столом на секунду стало тихо. Даже Андрей, который обычно переводил всё в шутку, не нашёлся.
После торта Витя устроил истерику из-за Машиного планшета. Гости уже собирались, дети устали, сахар ударил в кровь, шарик лопнул, железная дорога не собиралась так быстро, как хотелось, и Витя вцепился в планшет обеими руками.
— Моё! Мне тоже надо!
Маша держала другой край и не плакала, но губы у неё дрожали.
— Вить, отпусти, пожалуйста. Ты сломаешь.
— Дай ему поиграть, — сказала Валентина Павловна. — Что ты жадничаешь? У него праздник.
— Ба, там мой рисунок открыт.
— Ничего с твоим рисунком не сделается. Ты уже большая девочка, надо понимать.
И тут Маша отпустила планшет. Не потому что согласилась, а потому что ей стало стыдно. Планшет упал на ковёр, не разбился, но угол чехла щёлкнул неприятно. Витя сел сверху и заревел уже от испуга.
Лена взяла планшет, подняла сына, отдала его Андрею и повернулась к матери.
— Всё. Хватит.
— Что хватит?
— Вот этого. «Дай, уступи, поровну, он маленький, она большая». Хватит. У Маши есть свои вещи. У Вити есть свои. Они не обязаны всё время получать одинаково, есть одинаково, радоваться одинаково и страдать одинаково.
Валентина Павловна побледнела.
— При людях решила мать воспитывать?
— Нет, мам. Я своих детей пытаюсь воспитать. Пока ещё не поздно.
Саша в коридоре натягивал куртку и делал вид, что занят молнией. Ира смотрела в пол. Артём держал в руках шарик и не дышал.
— Ты потом поймёшь, — сказала Валентина Павловна негромко. — Когда они вырастут и начнут считать, кому ты сколько дала. Только поздно будет.
— Они уже считают, мам. Потому что ты их учишь.
Мать ушла через десять минут. Не хлопнула дверью, не устроила сцены. Это было бы проще. Она оделась молча, поцеловала Витю в макушку, Маше сказала: «Будь добрее, девочка», и вышла на лестничную площадку с таким лицом, что Лена потом ещё полночи лежала без сна.
Через два дня позвонил Саша.
— Лен, мама плачет. Говорит, ты её унизила при всех.
— Я не хотела.
— Я понимаю. Но она же... ну ты знаешь.
— Вот именно, Саш. Я знаю. Мы все знаем. И поэтому годами ходим вокруг неё на цыпочках.
Саша помолчал.
— Она мне вчера сказала, что ты Машу больше любишь.
Лена закрыла глаза.
— Конечно.
— Нет, я не в смысле согласен. Просто... Слушай, может, съездишь к ней? Поговоришь нормально. Она давление мерила, сто шестьдесят.
— А у меня, Саш, сколько? Ты не спрашивал? У Маши сколько, когда ей стыдно за новый планшет? У Вити сколько, когда он думает, что любовь — это отнять у сестры?
Саша вздохнул.
— Просто поговори с ней, а?
— Попробую.
В ноябре Маше понадобились брекеты. Не срочно, но стоматолог сказал: лучше не тянуть. Сумма выходила неприятная, особенно перед зимой, когда у Андрея на работе задержали премию, а у Лены полетела стиральная машина. Они посчитали, помолчали над листком с цифрами и решили ставить.
Маша услышала слово «брекеты» и расплакалась в ванной.
— Я буду страшная.
Лена села рядом на край ванны.
— Ты не будешь страшная. Ты будешь девочка, у которой исправляют зубы.
— В классе Даню дразнили.
— Мы справимся.
Маша шмыгнула носом.
— А Вите тоже что-то купят?
Лена сначала не поняла.
— Что?
— Ну... мне же дорогие брекеты. Ба скажет, что ему тоже надо.
И тут Лене стало так холодно, будто она стояла не в ванной, а на остановке в мокрой обуви. Она обняла дочь, почувствовала под ладонями острые лопатки и подумала, что мать всё-таки добилась своего: ребёнок уже не мог просто болеть, нуждаться, получать помощь. Он должен был заранее извиниться за сумму.
Валентина Павловна узнала о брекетах через Сашу. Саша, конечно, не со зла. У них в семье вообще редко что делалось со зла. Обычно всё происходило «по привычке», «случайно», «ну а что такого».
Мать позвонила вечером.
— Леночка, я вот думаю, раз Маше зубы будете делать, Витеньку тоже надо сводить к хорошему врачу. Не в вашу районную, а в платную. Проверить всё как следует. А то у него, может, тоже что-то есть, просто вы не смотрите.
— Мы смотрим, мам. У него всё нормально.
— Нормально — это когда специалист сказал. Ты же Машу к специалисту ведёшь.
— Потому что у Маши есть проблема.
— А ты хочешь дождаться, пока у Вити будет?
Лена молчала. На плите убегала гречка. Андрей в комнате читал Вите книгу про грузовик, который искал потерянное колесо. Маша сидела за столом и делала русский, тщательно выводя буквы, будто от их ровности зависело, не развалится ли дом.
— Мам, я не буду придумывать Вите болезнь для равновесия.
В трубке стало тихо.
— Как ты сказала?
— Как есть.
— Значит, я придумываю?
— Ты хочешь, чтобы всё было одинаково даже там, где одинаково быть не может.
— Потому что иначе будет больно! — вдруг выкрикнула Валентина Павловна, и голос её сорвался, стал старым, незнакомым. — Ты думаешь, я из вредности? Ты думаешь, мне делать нечего? Я всю жизнь помню, как мне сказали: «Нинка слабенькая, ей яблоко, а ты крепкая, потерпишь». Всю жизнь, Лена. Мне уже шестьдесят восемь, а я это яблоко помню. Как оно пахло, помню. Антоновка. С жёлтым боком. Мне потом сто яблок покупали, а то одно всё равно поперёк горла стоит.
Лена медленно села на табурет.
— Мам...
— Не мамкай. Ты сильная, ты умная, ты всё правильно знаешь. А я, значит, глупая старая баба, которая со своей линейкой по чужим детям ходит. Может, и так. Только я не хочу, чтобы они потом друг другу в глаза смотреть не могли.
— А я не хочу, чтобы они сейчас друг друга ненавидеть начали из-за твоей справедливости.
Валентина Павловна всхлипнула, но быстро взяла себя в руки.
— Делайте как знаете.
После этого она не звонила три дня. Для Валентины Павловны это было почти как эмиграция.
На четвёртый день Лена поехала к ней сама. Не потому, что сдалась. Просто в разговоре про яблоко вдруг увидела не только раздражающую мать, но и девочку в заштопанном платье, которая стоит у стола и делает вид, что ей не хочется.
Мать открыла не сразу. Была в старом халате, волосы не уложены, на столе — недопитый чай и таблетки в пластиковой коробочке.
— Пришла меня учить?
— Пришла поговорить.
— Говори.
Лена сняла сапоги, прошла на кухню. Там пахло пылью, валерьянкой и жареным луком. На подоконнике лежали три яблока. Красные, блестящие, слишком красивые для этой кухни.
— Мам, я понимаю, что тебе было больно.
— Не надо жалости.
— Это не жалость. Но ты сейчас лечишь своё детство моими детьми. И делаешь им больно.
Валентина Павловна поджала губы.
— Красиво сказала. Прямо как психолог по телевизору.
— Как смогла, так и сказала.
Мать отвернулась к окну.
— Ты думаешь, я не вижу, что Маша от меня шарахается? Вижу. И Витя стал капризный, жадный. Я же не слепая. Только когда я молчу, мне кажется, что я предаю кого-то. То ли себя маленькую, то ли его.
— Витю?
— Всех. Не знаю.
Они сидели долго. Чай остыл, за стеной у соседей лаяла собака, в батарее щёлкала вода. Валентина Павловна рассказывала про Нинку, про яблоко, про зимние сапоги, которые достались ей после двоюродной сестры с дыркой у пятки, про то, как мать говорила: «Ты у меня терпеливая». И Лена слушала, хотя внутри всё равно жила усталость. Сочувствие не отменяло усталости.
Когда она уходила, Валентина Павловна сунула ей пакет.
— Там яблоки детям. Два больших и два маленьких.
Лена посмотрела на неё.
Мать смутилась.
— Ладно. Просто яблоки. Пусть сами выберут.
Это была маленькая победа. Настолько маленькая, что её легко было не заметить.
А настоящая проверка случилась перед Новым годом.
Андрею наконец выплатили премию, и они решили купить Маше мольберт. Она давно просила настоящий, деревянный, не игрушечный. Вите купили большой гараж с лифтом для машинок. Подарки были не равны по цене. И не должны были быть равны.
Лена заранее сказала матери:
— Мам, мы дарим детям разное. По интересам. Не по чеку.
Валентина Павловна долго молчала, потом спросила:
— А Витя не обидится?
— Если никто не объяснит ему, что он должен обидеться, то нет.
В новогоднюю ночь всё почти получилось. Маша визжала от радости, обнимала мольберт, будто это был живой зверь. Витя возил машинки по гаражу и требовал, чтобы дед Мороз пришёл ещё раз, потому что «он хороший мужик». Валентина Павловна сидела на диване, теребила край платка и молчала так напряжённо, что Лена слышала это молчание сквозь музыку, мультики и звон бокалов.
Потом Витя подбежал к Маше, посмотрел на мольберт и спросил:
— Это твоё?
Маша кивнула.
— А мой гараж мой?
— Твой.
— А можно я тебе машинку дам, а ты мне кисточку?
Маша подумала.
— Можно. Только кисточку не грызи.
Витя важно кивнул.
— Я уже большой.
Валентина Павловна вдруг встала и ушла на кухню. Лена нашла её у окна. Мать стояла спиной, плечи у неё мелко подрагивали.
— Мам?
— Ничего, — сказала она, не оборачиваясь. — Лук, наверное. Хотя какой тут лук, сама не знаю.
Лена подошла ближе.
— Ты плачешь?
— А тебе обязательно всё видеть?
— Нет.
Они постояли рядом. За окном взрывались салюты, двор мигал красным и зелёным, на стекле отражались две женщины: одна уже пожилая, упрямая, с лицом, исписанным давними обидами; другая взрослая, но в этом отражении всё равно похожая на дочь, которая ждёт от матери разрешения жить по-своему.
— Я стараюсь, Лен, — сказала Валентина Павловна. — Плохо, но стараюсь. Оно само лезет. Прямо язык чешется сказать: а Вите почему дешевле? А потом смотрю на них... вроде живые. Не несчастные.
Лена усмехнулась.
— Живые, мам. Очень даже.
— И Маша твоя добрая. Я зря на неё тогда.
— Скажи ей.
— Сейчас?
— Не обязательно торжественно. Просто скажи.
Валентина Павловна вытерла глаза уголком платка, вернулась в комнату и села рядом с внучкой. Маша как раз раскладывала краски, осторожно, по оттенкам.
— Машенька, — начала бабушка, и голос у неё был неровный, непривычно мягкий. — Ты тогда, на Витин день рождения, не жадничала. Это я неправильно сказала. У каждого человека должны быть свои вещи. Даже у хорошего человека.
Маша подняла глаза.
— Ничего, ба.
— Нет, не ничего. Я просто... я иногда боюсь не туда. Понимаешь?
Маша не поняла. Конечно, не поняла. Ей было десять лет, у неё были краски, мольберт и брат, который уже пытался загнать синюю машинку в коробку из-под конфет. Но она наклонилась и обняла бабушку за шею.
— Хочешь, я тебе нарисую яблоко?
Валентина Павловна закрыла глаза.
— Хочу.
Лена стояла в дверях и смотрела на них. Ей не стало легко. Такие вещи не заканчиваются за один вечер, одним разговором, одним правильно выбранным подарком. Мать ещё сорвётся. Ещё скажет что-нибудь колкое. Ещё принесёт два одинаковых пакета, чтобы не дай Бог кому-то не досталось лишней карамельки. И Лена ещё разозлится, ещё устанет, ещё, может быть, наговорит лишнего.
Но в комнате, среди обрывков упаковочной бумаги, недоеденных мандаринов и детского шума, впервые за долгое время не считали любовь.
И этого на сегодня было достаточно.
Подписывайтесь на канал, если вам понравился рассказ! Ваша поддержка очень много значит :)
Поделитесь, были ли у вас в семье подобные проблемы? Как считаете, кто прав?
Вам также будет интересно: