ГЛАВА 11
Тёплая комната
Валерка пришёл в сознание только через три дня. Сначала ему показалось, что он умер. Не было ни ветра, ни криков, ни лая собак. Не скрипел снег под сапогами охранников, не выла сирена, не кашляли люди в бараке. Вместо этого вокруг стояла странная, непривычная тишина. И тепло.
Настоящее тепло. Он почувствовал его раньше, чем открыл глаза.
Тепло было повсюду — в тяжёлом одеяле, которым его укрыли почти до подбородка, в мягкой подушке под головой, в воздухе комнаты. После лагерного холода оно казалось невозможным, почти страшным.
Валерка попробовал пошевелиться.
И сразу тихо застонал от боли.
Плечо будто прожгло раскалённым железом. Всё тело ломило так сильно, словно его били несколько дней подряд. Губы пересохли, язык едва ворочался. Только тогда он медленно открыл глаза. Над ним был потолок. Белый. Ровный.
Не закопчённые доски барака, не грязный вагонный потолок, а настоящий потолок комнаты.
Рядом что-то тихо потрескивало.
Он повернул голову и увидел печку.
Маленькую железную печку, от которой шло живое тепло. На ней стояла кастрюля, из-под крышки поднимался пар. От этого запаха — слабого запаха еды и трав — у Валерки закружилась голова. И он погрузился в сон. Через некоторое время, когда он проснулся, возле кровати сидела женщина. Он не сразу понял это. Сначала увидел только тёмный силуэт, потом руки — тонкие, усталые, с покрасневшей кожей. В руках была тряпка. Женщина осторожно прикладывала компресс к его лбу. Двигалась она очень тихо, будто боялась разбудить его. Лицо её было незнакомым.
Светлые волосы убраны под серый платок, под глазами — глубокие тени. Она выглядела уставшей, словно давно не спала. Увидев, что мальчик открыл глаза, женщина быстро наклонилась к нему и что-то сказала. Валерка не понял ни слова.
Голос звучал мягко, спокойно, совсем не так, как голоса охранников в лагере. Она поднесла к его губам ложку. В ложке была тёмная горькая жидкость. Валерка попытался отвернуться. Но женщина осторожно придержала его голову.
— Trink… — тихо сказала она.
Он сделал глоток.
Лекарство оказалось горьким до тошноты. Хотелось выплюнуть его сразу, но сил не было даже на это.
Потом женщина дала ему воды.
Тёплой. И от этой воды Валерке вдруг захотелось плакать.
Потому что он вспомнил снег, который они ели в вагоне. Вспомнил Алёшу. Маму. Расстрел. Тело Ивана Лукича. Яму.
Он резко дёрнулся, пытаясь подняться. И сразу вскрикнул от боли. Женщина испуганно положила руку ему на плечо.
Что-то быстро заговорила по-немецки.
Валерка ничего не понимал.
Только смотрел на неё широко раскрытыми глазами.
Потом прохрипел:
— Алёша…
Женщина не поняла.
Но, кажется, догадалась, что он зовёт кого-то близкого.
Она осторожно погладила его по волосам.
И впервые за всё время Валерка не почувствовал страха от чужого прикосновения. Он хотел ещё что-то сказать. Спросить, где он. Сколько прошло времени. Живы ли мама и Алёша. Но веки вдруг стали тяжёлыми, комната поплыла.
Тепло одеяла окутало его снова.
И Валерка уснул. Так прошла первая неделя. Он почти всё время спал. Иногда просыпался ночью и не понимал, где находится. Тогда страх возвращался сразу — резкий, холодный. Ему казалось, что сейчас откроется дверь барака, загремят сапоги, закричат охранники. Но вместо этого он слышал только потрескивание печки и тихие шаги женщины. Она всегда была рядом.
Иногда меняла компрессы. Иногда осторожно перевязывала его плечо.
Иногда поила с ложки лекарством или бульоном. Говорила она мало, но голос её звучал спокойно, почти по-домашнему. Несколько раз Валерка пытался встать. И каждый раз терял силы почти сразу. Ноги не держали его. Тело стало чужим и слабым. Однажды, проснувшись под вечер, он увидел за окном снег.
Большие хлопья медленно падали с серого неба. И от этого зрелища у него внутри всё сжалось. Перед глазами снова возникла яма, мёртвые тела и снежная стена над полем. Валерка закрыл глаза и тихо заплакал. Без звука.
Женщина подошла к нему, села рядом и осторожно прижала его голову к себе, как маленького. Он не понимал её слов. Но впервые за долгие месяцы понял другое:
он больше не в лагере. К концу первой недели Валерка начал дольше оставаться в сознании.
Теперь он уже не проваливался сразу в тяжёлый горячечный сон после лекарства. Иногда лежал молча и смотрел по сторонам, пытаясь понять, где находится и почему ещё жив. Комната была маленькой. Но после лагерных бараков она казалась ему почти огромной. У стены стоял старый шкаф с потёртыми дверцами. Возле окна — стол, накрытый выцветшей скатертью. На столе всегда лежали какие-то тряпки, пузырьки, катушки ниток и стояла керосиновая лампа. Вечерами женщина зажигала её, и тогда по комнате начинали двигаться мягкие жёлтые тени.
Иногда Валерка просыпался среди ночи и долго смотрел на этот тёплый свет. Он всё ещё не мог привыкнуть к тому, что никто не кричит. Что его не будят ударами.
Что можно лежать под одеялом и не бояться, что его стащат на снег.
Но страх всё равно жил внутри.
Особенно по ночам. Иногда ему снился расстрел. Тогда он просыпался резко, с криком, весь мокрый от пота, начинал судорожно хватать воздух ртом и шарить руками вокруг, будто снова лежал под телами в яме. Женщина сразу подходила к нему. Садилась рядом.
Говорила что-то тихое, спокойное.
Однажды он очнулся после такого сна и увидел, что она держит его за руку. Просто держит. Будто боялась, что он снова исчезнет. Валерка долго смотрел на её пальцы.
Тонкие, уставшие, с обожжённой кожей возле ногтей. Потом тихо спросил:
— Ты кто?..
Женщина не сразу поняла.
Наклонилась ближе.
— Wer?..
Валерка медленно показал на неё пальцем.
— Как тебя зовут?..
Она несколько секунд смотрела на него, потом будто догадалась.
Коснулась ладонью своей груди.
— Marta.
Марта. Имя прозвучало мягко, непривычно.
Валерка повторил едва слышно:
— Марта…
Она кивнула и впервые за всё время слабо улыбнулась. Улыбка у неё была усталая, но добрая.
Потом она осторожно показала на него.
— Walja?..
Валерка помотал головой.
— Валерка…
Марта попробовала повторить:
— Ва…лерка…
Получилось смешно и неправильно.
Но Валерка неожиданно почувствовал, как внутри стало чуть теплее. Словно он снова стал человеком, а не номером из лагеря.
Постепенно он начал замечать странности. Дом был очень тихим.
Иногда где-то внизу хлопала дверь или слышались шаги, но чаще вокруг стояла настороженная тишина. Шторы на окнах почти всегда были плотно задёрнуты.
А когда Марта открывала их, то ненадолго и постоянно смотрела наружу. Будто боялась чего-то. Или кого-то.
Однажды Валерка проснулся рано утром и увидел, как Марта стоит у окна. Она осторожно выглядывала между шторами на улицу. Лицо её было напряжённым. Потом она быстро задёрнула шторы обратно и долго стояла неподвижно. Только после этого подошла к кровати.
Валерка заметил: она тоже боится.
И это открытие удивило его.
До сих пор ему казалось, что бояться могут только такие, как они — пленные, заключённые, люди за проволокой. Но Марта жила в тёплом доме. У неё была еда.
Одеяло. Печка.
И всё равно страх не уходил из её глаз.
На восьмой день Валерка впервые смог нормально сесть. Это далось ему тяжело. В глазах сразу потемнело, плечо обожгло болью, а в груди захрипело.
Марта тут же подбежала к нему.
Что-то встревоженно заговорила.
Но он упрямо покачал головой.
Ему надоело лежать.
Он хотел увидеть мир за окном.
Хотел понять, где находится.
Марта осторожно поддержала его под спину и помогла пересесть ближе к окну. Снаружи был снег.
Узкая улица. Черепичные крыши.
Голые деревья. И дым, поднимающийся из труб.
Обычный немецкий зимний город.
Валерка долго смотрел молча.
Потом тихо спросил:
— Это Германия?..
Марта медленно кивнула.
И Валерка почувствовал, как внутри снова поднимается страх. Где-то там, за этим снегом, оставались лагерь, мама и Алёша. Живы ли они? Ищут ли его? Или считают мёртвым? Он вдруг так ясно представил Алёшу на плацу, среди снега и крови, что стало трудно дышать. Валерка отвернулся к стене и заплакал. Не от боли и не от жара, а от страшного одиночества.
В тот вечер Марта впервые оставила шторы открытыми чуть дольше обычного. За окном медленно темнело. Снег перестал, и улица казалась почти мирной. Где-то вдали проехала машина, потом послышались голоса. Обычная жизнь чужого города продолжалась так спокойно, будто нигде не существовало лагерей, расстрелов и братских могил. Валерка сидел у окна, закутавшись в одеяло.
Сил всё ещё почти не было. Его знобило, раненое плечо ныло при каждом движении, но лежать он больше не хотел. Марта поставила перед ним кружку с горячим питьём. От кружки пахло травами и чем-то сладким.
— Langsam… — тихо сказала она.
Валерка осторожно сделал глоток.
Горячее тепло медленно разлилось внутри, и от этого стало больно почти до слёз. Он вдруг вспомнил, как они с Алёшей в вагоне собирали снег с пола в котелок, чтобы хоть чем-то напиться.
Руки его дрогнули. Марта заметила это. Она присела рядом на табурет и некоторое время молчала. Потом осторожно спросила:
— Bruder?..
Валерка поднял голову. Слово было незнакомым, но он уже начал понимать некоторые немецкие слова.
— Брат? — переспросил он тихо.
Марта кивнула. Валерка долго молчал. Потом вдруг начал говорить — медленно, сбивчиво, сам не понимая зачем. Марта всё равно почти ничего не понимала по-русски, но он больше не мог держать это внутри.
— Алёша… старший брат… — прошептал он. — Он меня всегда закрывал… всегда…
Голос задрожал. Перед глазами снова вспыхнуло утро расстрела.
Белый снег.
Чёрные винтовки.
Мама на коленях.
Иван Лукич.
Залп.
Валерка резко зажмурился. Дыхание стало частым. Марта осторожно коснулась его руки.
— Ruhig… ruhig…
Успокойся.
Но Валерка уже дрожал всем телом.
— Они там… там остались… — выдавил он. — Мама… Алёша…
Он закрыл лицо руками и заплакал не тихо, а тяжело, судорожно, как плачут дети, которые слишком долго терпели страх. Марта не перебивала его. Только сидела рядом. Потом осторожно обняла за плечи. Сначала Валерка вздрогнул — в лагере любое прикосновение означало боль. Но руки женщины были тёплыми и осторожными.
Такими, какими уже давно никто его не касался.
Ночью Валерка снова проснулся от кошмара. Ему приснилась яма.
Он снова лежал среди мёртвых тел и не мог выбраться. Сверху сыпался снег, закрывая лица погибших белой пеленой. А где-то далеко Алёша звал его, но голос становился всё тише. Валерка резко сел на кровати.
В груди хрипело, он задыхался.
Комната была тёмной, только в печке тлели угли. На соседнем стуле дремала Марта. Она сразу проснулась. Подошла к нему.
— Сон?.. — тихо спросила она на ломаном русском.
Это было первое русское слово, которое он услышал от неё.
Валерка удивлённо посмотрел на женщину.
Она немного смутилась.
— Немного… русский… знаю…
Говорила она медленно и неуверенно.
Но Валерке вдруг стало легче от одного только звука родной речи.
— Откуда?.. — прошептал он.
Марта долго молчала.
Потом тихо ответила:
— До войны… работать… в Минске…
Она произнесла это так, будто боялась собственных слов.
Валерка смотрел на неё и вдруг понял: она рискует. Очень сильно рискует. Если узнают, что она прячет русского мальчика…
Он вспомнил охранников.
Собак.
Расстрел.
И ему стало страшно уже не за себя — за неё. Будто Марта поняла его мысли. Она чуть заметно улыбнулась и осторожно поправила одеяло.
— Спи, Валерка… теперь спи…
Он лёг обратно. Печка тихо потрескивала. За окном снова начинал идти снег.
А Валерка лежал и думал не только о том, как выжить. Он думал о том, почему чужой человек спас его, когда весь мир вокруг учился убивать.
Продолжение следует…
Не забудь подписаться, чтобы не пропустить продолжение.