Как хорошо, что мы живем в этой эпохе, где женщина имеет свои права, а не является предметом для обмена и достижения чужих целей. Мы можем сами зарабатывать, выбирать, с кем строить отношения, и не бояться, что завтра отец или брат подарит нас кредиторам в качестве оплаты долга. Конечно, современный мир далёк от идеала, и проблемы никуда не делись, но сама мысль о том, что тебя могут выдать замуж против воли, зная, что этот брак всего лишь торговая сделка, сегодня кажется дикой.
Читая историю Лизы от Марьяны Брайн «Безупречная репутация», я ловлю себя на мысли, что восхищаюсь не столько её пиар-талантами, сколько тем, с какой яростью она отстаивает право распоряжаться собой. Она могла бы смириться, как это делали тысячи женщин до неё. Могла бы поплакать в подушку и тихо ненавидеть своего «мужа» всю жизнь. Но она берёт игру в свои руки. В мире, где женщина не имеет голоса, она находит способ заявить о себе так громко, что её услышит весь Петербург. И, конечно, без любви в этой истории не обошлось.
Когда я открыла глаза, первой мыслью было, что мой менеджер переборщил с креативом для корпоратива. Над головой распластался потолок такой высоты, что на нем можно было бы разместить наружную рекламу целого жилого комплекса. А вместо привычного минимализма моей спальни я созерцала лепнину с пухлыми купидонами, целящимися в меня из луков с выражением лиц серийных убийц.
— Лизанька! Господи, Лизанька, душенька, приди в себя! Не пугай папеньку! — голос над ухом вибрировал, как старый холодильник.
Я повернула голову. Над кроватью навис мужчина. Бакенбарды — по три рубля пучок, взгляд — как у побитого спаниеля, и запах… Боже, от него пахло не парфюмом от Tom Ford, а какой-то смесью лаванды, пыли и... табака? Чистого табака, запах которого я узнала лишь в поездке на Кубу.
— Так, — сказала я, и мой голос прозвучал как писк потревоженного бурундука. — Очень смешно. Вадик, это ты? Если это розыгрыш на мой юбилей, то предупреждаю: бюджет на твой отдел я сокращу до стоимости пачки сухариков. Вылезайте из-за штор! Где камеры?
Мужчина замер, его лицо вытянулось, став еще более похожим на грустную грушу.
— Дочка… Лизанька… Ка-ме-ры? Какие камеры, ангел мой? Ты о чем шепчешь? Это я, Платон Сергеевич, отец твой!
— Отец мой в Химках на даче огурцы закатывает. Пятьдесят шестую банку! — рявкнула я, пытаясь сесть. — Чья это шутка? Кто спонсор банкета? Если это конкуренты из «Медиа-Стар», то передайте им, что корсет — это уже перебор, это нарушение прав человека и Женевской конвенции! Снимите с меня этот панцирь, я дышать не могу! — я дёрнулась, и тут же в комнату, подпрыгивая, как мячик для пинг-понга, влетела девица в чепчике.
Она была такой субтильной и дёрганой, словно её только что достали из розетки.
— Эт-то что за будуар царя Гороха? — хмыкнув, огляделась я.
— Ой, барышня! Ой, Елизавета Платоновна, вы никак бредите! — вскрикнула тощая в чепце, выпучила и без того на выпучку глаза и выронила медный таз. Звук был такой, будто в моей голове решили устроить репетицию оркестра тяжёлого рока.
— Марфутка, тише ты, дура! — прикрикнул на неё «отец».
— Марфутка? Серьезно? — я расхохоталась, но смех перешёл в кашель. — Ребята, сценарий — дно. Китч. Лубок. Актерская игра на троечку. Где мой телефон? Мне нужно позвонить адвокату и в службу доставки еды, я от этого вашего «реалити» проголодалась.
В этот момент дверь распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли штурмом. В комнату ввалился молодой человек — холёный, с усиками, которые он, очевидно, подкручивал перед зеркалом. Но выглядело это вполне себе лампово для сего представления.
Вид у него был такой, словно он только что выиграл в лотерею и сразу же ее пропил.
— Очнулась наша спящая красавица! — провозгласил он, картинно прижимая руку к сердцу. — Лиза, душа моя, ты решила умереть прямо перед моим первым выходом в мужской клуб? Не комильфо, сестрица, совершенно не комильфо!
Я посмотрела на него с нескрываемым презрением. Мой опыт подсказывал, что паренёк далеко пойдет, если, конечно, не заплывет жирком.
— Ты ещё кто? — буркнула я, решив игнорировать его клоунаду. — Аниматор?
— Я? — он картинно обиделся, вопросительно глянул на остальных актеров, но собрался и продолжил: — Я твой обожаемый брат Николай! Для друзей — Коко, для тебя — источник всех жизненных мудростей и долгов. Что за дивный вид у тебя сегодня, Лизи? Словно ты увидела привидение или, упаси бог, счёт от портнихи.
Я не удостоила его ответом. В голове пульсировала мысль: «Они не раскалываются.». Если это розыгрыш, то актёры — просто маньяки системы Станиславского.
— Хватит! — я сорвала с себя тяжёлое одеяло. — Шоу окончено. Я ухожу. Где моя одежда? Мое пальто? Мои сапоги?
Я вскочила с кровати, ожидая привычной одышки и тяжёлого колыхания своих законных ста двадцати сантиметров в бедрах. Но тело было… странным. Оно было лёгким. Слишком лёгким. Я словно не шла, а летела, едва касаясь босыми ногами пушистого ковра с восточными узорами. Мой путь к выходу преградило огромное зеркало в тяжёлой золоченой раме. Я остановилась перед ним, собираясь поправить прическу и выдать финальную гневную тираду. Слова застряли в горле. Из зеркала на меня смотрело… существо.
Это была девушка. Лет восемнадцати. Бледная, как свежевыстиранная простыня, с огромными испуганными глазами цвета крепкого чая. По плечам рассыпались густые каштановые волосы и была - о боги! - шея! Настоящая длинная шея, а не тот переход от головы к плечам, который я привыкла маскировать шарфиками от Hermes.
Я подняла руку. Существо в зеркале повторило движение. Я потрогала свою талию — руки почти сомкнулись. В той, прошлой жизни я была «женщиной в самом соку», «приятной полноты» и «обладательницей грандиозного харизма-фактора». Здесь же я была тонкой, как тростинка, которую забыли полить.
— Мать твою… — прошептала я. — Это что, фильтр такой? Глубокая ретушь в реальном времени?
Я подошла вплотную к стеклу, едва не коснувшись его носом. Никаких пикселей. Никакой сетки. За кожей пульсировала живая жилка.
— Лизанька, что с тобой? — Платон Сергеевич подошёл сзади, его лицо в зеркале выглядело до ужаса реальным. — Ты словно себя не узнаешь.
До меня начало доходить. Медленно, как осознание того, что ты провалил тендер всей жизни. Все эти сказки про попаданцев, над которыми я подтрунивала, потягивая просекко в офисе… они были не сказками. Они были инструкцией по эксплуатации, которую я не удосужилась прочитать.
— Лизи, ты так смотришь на зеркало, будто ждёшь, как оно молвит, что ты на свете всех милее, — подал голос Коко, развалившись в кресле и бесцеремонно вертя в пальцах серебряную щетку для волос.
В этот момент из тени угла вышла еще одна фигура. Девушка чуть старше той, что отражалась сейчас вместо меня в зеркале, в строгом, почти закрытом платье. У неё было лицо человека, который знает, где зарыты все трупы в этом доме, и лично подписывал счета за лопаты.
— Елизавета Платоновна, вам не стоит так резко вставать, — сказала она холодным, идеально поставленным голосом. Это была не прислуга. Вернее, она играла не прислугу! Это был кто-то рангом выше. — Доктор предупреждал об опасностях приливов крови к голове после обморока.
— А это кто? — я обернулась к отцу, стараясь сохранить остатки своего профессионального самообладания. — Ваша личная нейросеть в юбке?
— Это же Софья, — растерянно моргнул отец. — Софья Дмитриевна, твоя подруга и… ну, ты же сама просила, чтобы она пожила у нас после смерти её родителей. Она же тебе как сестра!
Я посмотрела на Софью. Та ответила взглядом, в котором читался недюжинный интеллект и лёгкое подозрение. Понятно. Напарница, или как там назывались эти приживалки, с которыми девушки вечно мотались, дабы, упаси Господь, не быть замеченной наедине с мужчиной. Кроме прочего, мне она показалась единственным вменяемым человек в этом дурдоме. Не считая, конечно, меня. Ну… если это Шапито на минималках действительно окажется другим веком.
— Так, — я глубоко вдохнула, стараясь не лопнуть в корсете. — Давайте проведём короткую летучку. Значит, я — Лизавета?
Все кивнули настолько синхронно, что я чуть не заржала в голос.
— Это — мой отец с бакенбардами. Это — брат-паразит Коко. Это — Софья, совесть нашего дома. А там, в дверях дрожит Марфутка, которая явно ждёт, что я сейчас превращусь в оборотня. Правильно?
— Лизи, ты сегодня на редкость… лаконична, — хмыкнул брат. — И где ты набралась этих странных слов? «Летучка», «паразит»… весьма оригинально.
Я заставила себя сесть обратно на кровать. Паника — плохой советчик. Если я действительно в прошлом, в теле восемнадцатилетней дворянки с отрицательным балансом веса и, подозреваю, таким же балансом в банке и правах, то качать эти права сейчас — прямой путь в «жёлтый дом». А там мне мой язык не поможет, там из приятного только смирительная рубашка из натурального хлопка. Нужно разобраться.
— Как меня зовут полностью?
— Елизавета Платоновна Вторая! — со всей серьезностью ответил «батюшка».
— Вторая? — удивилась я, поскольку имя Елизавета я носила все свои почти пятьдесят лет, а вот фамилия моя была «Первая». Да, родители мои – те ещё шутники. Но в жизни это имя очень помогало и даже давало понять, что шутки со мною – плохая затея!
— Значит, братец мой – Николай Второй? — внутри меня назревал такой хохот, что сжимавший туловище корсет уже не выдерживал.
— Всё так, — вставила Софья, всё ещё присматриваясь ко мне, как к диковинной зверушке.
Из чего я сделала выводы, что надо сбавить обороты, а то не доживу до полного выяснения вводных: увезут лечить током и ледяной водой. Хотя… тока тут может ещё не быть!
— А год сейчас… какой? – спросила я вкрадчиво.
— Одна тысяча восемьсот пятидесятый, — пролепетал «батюшка».
В голове проскакали даты, и я, боясь ошибиться, предположила все же, что время Николая Первого… Значит, семейка тоже с «изюминкой»…
— Через пару Александров, ты, Николашенька, очумеешь от удивления, — прошептала я себе под нос. — Если это, конечно, не сумасшествие или… кома, в которой нахожусь сейчас под забористыми препаратами.
Я почувствовала, что у меня начали трястись руки...
— Выйдите все, — сказала я тоном, которым обычно закрывала совещания по кризисному пиару. — Марфутка, ты останься. Будешь работать моим поисковиком.
— Кем-кем, барышня?! — пискнула горничная, роняя на пол полотенце.
— Обучать буду на ходу, — отрезала я. — Папенька, Коко, Софья, идите по своим делам. Жива я и вроде даже здорова. Помоги корсет снять, Марфа, а то не вдохнуть, как говорится, и не… это.
Отец, выглядящий так, словно его только что помиловали, поспешно потащил Коко за рукав к выходу. Софья задержалась в дверях на секунду, окинула меня долгим взглядом и молча кивнула. Она мне уже нравилась. Редкий тип понимающего зрителя.
Когда за ними закрылась дверь, я повернулась к зеркалу и подмигнула своему новому отражению:
— Ну что, Лизавета Вторая, — прошептала я, — посмотрим, как девятнадцатый век прожуёт и переварит современную акулу!
*Глава 2
Весь остаток дня я провела в режиме «энергосбережения», который больше напоминал глубокую депрессию. Забаррикадировавшись в своей комнате, напоминающей больше филиал Эрмитажа с запахом нафталина. Состояние «не в своей тарелке» сменилось состоянием «не в своем теле». Это пугало меня до икоты.
Единственным источником связи с реальностью стала Марфутка. Слава богу, девочка оказалась настоящей информационной сокровищницей: из тех, кого в моем агентстве называли «сливными бочка́ми». Стоило мне просто кивнуть, как она включала режим радиовещания без пауз на рекламу.
— Ой, барышня, ну и напугали вы нас! — причитала она, яростно взбивая подушки. — Аккурат на крыльцо вышли, а под утро-то подморозило: гладь, как зеркало! Вы только ножку занесли, а юбки-то тяжелые, бархат-с… И как ахнетесь! Затылком прямо о гранит. Папенька ваш чашку с чаем выронил, так и стоит теперь в столовой пятно, ничем не вывесть.
Я слушала поток информации, лениво перебирая пальцами кружево на сорочке. Тело было чужим, как арендованный костюм, который тебе явно мал в плечах, но велик в талии.
— Марфуш, — подала я голос, стараясь попадать в тональность кисейной барышни, — а напомни-ка мне… вот чисто для проверки твоей памяти, как мы тут вообще живем? Кто в доме главный, а кто на подхвате?
Марфутка на секунду замерла с наволочкой в руках, округлив глаза:
— Ой, барышня, неужто всё из головы вылетело?
— Проверяю тебя, говорю же! — отрезала я тоном начальника отдела кадров. — Стану я из-за какого-то льда всё забывать. Давай, не отвлекайся.
Марфутка облегченно выдохнула и застрочила еще быстрее. Из её болтовни я выудила, что мы — дворяне «средней руки, с уклоном в левую нижнюю». Что матушка скончалась, оставив папеньку с газетой и двумя чадами - мной и этим Коко. И что дела наши, мягко говоря, пахнут керосином.
Когда голова более-менее перестала имитировать колокол, я совершила героический марш-бросок к подоконнику. Уселась на него, поджав ноги. Странная и совершенно неудобная раньше поза стала настолько приятной и уютной на деле, что защемило в груди.
Петербург девятнадцатого века выглядел как очень дорогой, но не слишком чистый исторический фильм. Дорога, проходящая от дома метрах в десяти, была вымощена камнем, по которому с грохотом проносились кареты и пролётки. Лошади фыркали, извозчики орали что-то нечленораздельное, а прохожие кутались в шинели и пальто. Дом напротив монументален и мрачен, но на первом этаже жизнь била ключом. Над дверью красовалась вывеска с золочеными буквами: «Чайная торговля товарищества Высоцкого».
Люди входили туда с постными лицами, а выходили, прижимая к груди заветные свертки, и лица их светлели прямо на глазах.
«Маркетинг работает во все времена.» — цинично подумала я. Масштаб массовки впечатлял. Если это розыгрыш, то бюджет у него больше, чем у Олимпиады. Но главное доказательство было не за окном. Оно было здесь, под кружевной сорочкой. Я посмотрела на свой плоский — боже мой, по-настоящему плоский! — живот.
В той жизни я десять лет воевала с каждым лишним эклером, и эклеры обычно побеждали со счетом 5:0. Здесь же я была тонкой, как тростинка, изящной и пугающе молодой. Кожа светилась так, будто её отфотошопили еще до рождения.
«Ну что ж, Лизавета, — сказала я своему отражению в тёмном стекле. — визуальный ряд у нас на пятерку. Осталось разобраться с контентом».
Утро началось с экзекуции. Марфа влетела в комнату с энтузиазмом кавалерийского офицера перед боем. Умывание, причёсывание, облачение… Когда она начала затягивать на мне корсет, я поняла, почему женщины того времени постоянно падали в обморок. Это не мода, это пыточный инструмент для подавления политической воли. Да что там политической - любой воли вообще!
— Елизавета Платоновна, к завтраку извольте, — пропела она, втыкая последнюю шпильку мне в затылок. — Папенька и Николай Платонович уже за столом-с. Ждут-с.
«Ну, пошли в логово льва.», — решилась я, одновременно пытаясь справиться с тяжеленными юбками.
В столовой висела такая тишина, что было слышно, как муха бьётся о стекло где-то в соседнем квартале. Папенька Платон Сергеевич сидел во главе стола, печально глядя в тарелку с овсянкой. Коко вяло ковырял вилкой ветчину, выглядя так, будто его только что переехала конка. При моем появлении оба синхронно вскинули головы. В их глазах читалось ожидание: заору ли я снова про «камеры» и «адвокатов» или просто начну кидаться посудой.
Я мило улыбнулась — так, как улыбалась спонсорам, когда смета увеличивалась втрое. Или, наверное, если ты оказалась черт-те где и не представляешь, что делать дальше.
— Доброе утро. Прошу прощения за вчерашний… перформанс. Головой знатно приложилась, в глазах двоилось, вот и несла чепуху несусветную. Сейчас всё в порядке. Почти.
Папенька выдохнул так громко, что пламя свечи на столе дрогнуло.
— Слава богу! Лизанька, душа моя, мы так испугались. Доктор сказал: сотрясение мозга, покой нужен. Но ты, я вижу, бодришься?
— Бодрюсь, папенька, — я присела за стол, оценивая сервировку. Серебро тусклое, фарфор со сколами. Видимо, финансовая подушка превратилась в половую тряпку.
— Расскажите-ка мне лучше, как у нас дела. А то я из-за этого падения чувствую себя… дезориентированной. Чем живёт наше семейное гнездо?
Николай, которому действительно больше подходило дурацкое “Коко”, фыркнул, не поднимая глаз.
— Дебютом твоим оно живёт, сестрица. Который, судя по всему, откладывается до морковного заговенья, — малец, по всей видимости, пользовался мягкостью отца и встревать в разговоры не то что любил, а не мог вовсе без своих «пяти копеек».
Отец нахмурился и отставил чашку. Он выглядел как человек, который всю жизнь пытался построить храм, а в итоге построил карточный домик и теперь не дышит на него, чтобы не рухнул.
— Дела, дочка… — он замялся. — Дела идут своим чередом. Газета наша «Светский Петербург» всё так же востребована… в определенных кругах.
— В кругах тех, кому нечем растопить камин? — не удержалась я. — Папенька, давайте на чистоту. Я, конечно, «головой ударилась», но не до стадии амнезии и полной потери мозга. Издание убыточно?
Платон Сергеевич вздрогнул и глянул на меня с большим удивлением. Судя по его лицу, слово «убыточно» в этом доме было сродни матерному.
— Ну… как тебе сказать. Объявления о продаже подержанных карет и некрологи приносят не так много, как хотелось бы. Но это моё детище, душа моя! Я ведь каждый номер собственноручно вычитываю…
Я смотрела на него и видела классический тип «клиента-идеалиста». Добрый, образованный, бесконечно наивный человек, который думает, что качество продукта гарантирует продажи. Ага, щас. В 2024-м он бы вёл блог про бабочек с тремя подписчиками и искренне удивлялся, почему рекламодатели не стоят в очереди.
— И в чём главная беда? Кроме отсутствия креатива? — спросила я, деловито намазывая масло на булку. Корсет заскрипел, протестуя против углеводов. Я в очередной раз прикусила язык: вот ведь дура: никак не могу следить за ним и не вставлять эти слова из моей привычной жизни.
— Беда в том, Лиза, — подал голос Коко, — что Аркадий Викторович Столпянский, наш дорогой совладелец, больше не хочет быть «совладельцем». Он хочет быть хозяином. Или получить свои деньги назад. А денег, как ты понимаешь, нет. Даже на мои новые перчатки.
— И много мы ему должны? — я подняла бровь. Отец побледнел.
— Всю газету, дом и, боюсь, твое приданое, которого и так… хм… негусто. Он настаивает на возврате долга до конца сезона. Или…
— Или? — я чувствовала, как во мне просыпается азарт. Старая добрая схема: рейдерский захват через долговые обязательства?
— Или свадьба, — тихо закончил Платон Сергеевич. — Он настаивает объединить капиталы и… судьбы. Лиза, он человек почтенный, состоятельный. Немолод, конечно, но…
Я чуть не подавилась булкой. Во-от оно что. Классика жанра. Слияние и поглощение в самом буквальном смысле. Но вторым элементом так называемого слияния душ и тел в этой семье могла быть… только я!
«Так, Лизавета Первая-Вторая, — подумала я, глядя на поникшего отца. — Перед тобой совершенно непрактичный мужик, владеющий СМИ в центре культурной столицы. И хищник, который хочет прибрать это СМИ к рукам, прицепом забрав тебя в качестве мебели. И хорошо, если мебели, а не инструмента для своих похотливых стариковских желаний! Издательство? Это же золотая жила! Да я из этой газетёнки сделаю такой холдинг, что Столпянский сам мне за рекламу приплачивать будет!».
— Папенька, — сказала я, вытирая губы салфеткой. — Не надо меня продавать. Считайте, что мой ушиб головы открыл у меня чакру… то есть дар предвидения и управления массами. Газета не умрёт. Мы сделаем из нее «Светский Петербург», который будут читать «под одеялом» даже в Зимнем дворце.
Отец посмотрел на меня так, будто я предложила ему слетать на Луну на паровозе. Коко прыснул в кулак. А я почувствовала, как внутри меня начинает работать привычный мотор. Пятидесятый год махрового века? Отлично. Здесь нет интернета, зато полно людей с грязными секретами и потребностью в чистоплотной репутации.
Двери столовой отворились, и в комнату вошла Софья. Если бы в моем времени существовал эталон строгого завуча в теле молодой аристократки, Софья заняла бы в этой палате мер и весов центральное место. Подтянутая, упакованная в тёмное платье так плотно, что казалось, девушка не дышит, а совершает фотосинтез, она несла себя к столу, как священный Грааль.
— Доброе утро, — голос прозвучал, как удар серебряной ложечки о хрусталь. Никакой суеты, никакой Марфуткиной прыти. Она присела на край стула, расправила салфетку и внимательно посмотрела на меня. В этом взгляде было рентгена больше, чем в современном томографе.
— Лиза, душенька, — Софья едва заметно улыбнулась одними уголками губ. — Вижу, румянец вернулся. Мы все вчера не находили себе места. Надеюсь, временное помутнение рассудка осталось в прошлом?
Я неопределенно хмыкнула, сосредоточенно ковыряя вилкой омлет, который здесь называли как-то иначе, но на вкус он был вполне съедобным.
— Сонечка, я в полном порядке, — ответила я, примеряя на себя амплуа «послушной девочки». Голос всё ещё казался мне чужим, но я уже начала к нему привыкать, как к новому интерфейсу в смартфоне.
— Это похвально, — кивнула Софья, бросив короткий взгляд на Платона Сергеевича.
— Сейчас не время для девичьих обмороков и капризов. Ты должна послушать отца. Нам всем… — она сделала крошечную паузу. И я кожей почувствовала, как под этим «нам всем» скрывается её личный страх за завтрашний день, — …нам всем будет спокойнее, если ты вникнешь в дела и поможешь сохранить то немногое, что осталось от семейных активов.
Я посмотрела на неё поверх чашки.
«Логично, дорогая», — подумала я про себя.
Софья была умна. Она прекрасно понимала: если газета «Светский Петербург» окончательно превратится в туалетную бумагу для извозчиков, её собственное положение «подруги-наперсницы» при богатом доме лопнет, как мыльный пузырь. А идти в гувернантки к каким-нибудь купчатам ей явно не улыбалось. Там масло на хлеб мажут не так густо, да и манеры хромают.
— Я всё выслушаю, Софья. Не беспокойся, — кротко сказала я, стараясь не заржать от собственной праведности. — Папенька как раз собирался ввести меня в курс дела.
Софья удовлетворенно кивнула и принялась за свой тост. А я подумала, что из этой женщины вышел бы отличный финансовый контролер. Жёсткий, неподкупный и чертовски мотивированный чужим разорением.
Когда отец, а следом и Софья, воспитанная в уважении к хозяину дома, вышли из-за стола и покинули столовую, я решила взяться за второго по глупости обитателя этого дома. Правда, надежда была, что дело в его возрасте, и со временем этот молодой человек станет умнее, надежнее. Не хотелось стыдиться своего собственного брата, раз уж судьба распорядилась вот так!
— Коко, — я повернулась к брату, — твои перчатки подождут. После завтрака расскажешь мне всё, что знаешь о Столпянском. В деталях. Его любовницы, его долги, его любимый сорт табака.
— Лиза, ты пугаешь меня. Откуда я это узнаю? В обществе принято говорить только о том, что на виду! Да и ты! Ты приличная девица, и говорить с тобой о сплетнях - моветон! — пробормотал Коко.
— Привыкай, братец. Это называется: стратегия захвата рынка. И коли ты любишь светскую жизнь, то лучше слушать во все уши и смотреть во все глаза, иначе мир покажется тебе несправедливым и грубым уже очень скоро.
Я встала из-за стола, ощущая странную лёгкость. Быть молодой и стройной — это бонус. Быть умной и опытной — это оружие. А быть Елизаветой Второй в городе, который ещё не знает, что такое чёрный пиар — это просто подарок судьбы.
Продолжение можно прочитать по синей ссылке на Литнет