Тридцать восемь и шесть. Галина стояла на четвереньках перед грядкой клубники. Спина не разгибалась со вчерашнего обеда — что-то хрустнуло, когда таскала вёдра от колонки, и теперь под лопаткой при каждом движении било тупым раскалённым гвоздём.
— Галь, ну ты долго там? Дети голодные!
Голос свекрови летел с веранды ровно, как метроном. Тамара Петровна сидела в плетёном кресле, в новой панаме, и наблюдала, как невестка добирает последние ягоды для воскресного компота.
— Сейчас, мама. Сейчас.
Галина оторвала ладонь от земли — пальцы тряслись. Она не помнила, когда последний раз ела. Кажется, в пятницу вечером, перед электричкой, успела сжевать булку у ларька.
***
Дача в Кратово, доставшаяся свёкру ещё от завода. Шесть соток, дом с мансардой, банька. Каждые выходные с мая по сентябрь — обязательный сбор. Сын Максим с женой Олей и двумя пацанами, дочь Лариса с мужем Игорем и дочкой, иногда брат свёкора с семьёй. Двенадцать человек за столом — норма.
Готовила, разумеется, Галина. Двадцать два года готовила. Начинала как невестка, помогающая Тамаре Петровне. Через пару лет свекровь «передала ей кухню» — формулировка такая, торжественная, под наливочку. По факту — свалила всё.
— У тебя так вкусно получается, — говорила Тамара Петровна. — У меня уже руки не те.
Руки у свекрови были вполне те. Этими руками она держала телефон и листала рецепты, которые потом «советовала» Галине приготовить.
Муж, Сергей, к кухне отношения не имел. Сергей жарил шашлык. Один раз в выходные, минут сорок. Это считалось его огромным вкладом, и потом всю неделю Тамара Петровна вспоминала: «Серёжа так старался».
***
Галина дошла до веранды, поставила ведро с клубникой на стол. Внук Тёмка, восьмилетний, тут же запустил туда грязную ладошку.
— Тём, помой сначала, — выдохнула она.
— Ой, да ладно тебе, — Оля не отрывалась от телефона. — На грядке тоже немытая росла.
Лариса хихикнула. Дочь у Галины была — копия отца. Та же манера: говорить мимо матери, как будто та — радио, играющее фоном.
— Мам, а ты окрошку уже намешала? Жара же.
— Не успела ещё.
— Ну так это... мы голодные приехали.
Галина посмотрела на часы. Полдень. Они приехали в одиннадцать. За час невозможно успеть обед на двенадцать человек, и они это знают. Но дело не в часах.
— Мне нехорошо, — сказала Галина. — Голова кружится. Температура, кажется.
Тамара Петровна подняла глаза.
— А ты выпей чего-нибудь. У меня там парацетамол был.
И всё. Тема закрыта. Парацетамол выпей и иди резать редиску. Тёмка уже вытаскивал из ведра ягоды одну за другой, оставляя на скатерти красные кляксы.
***
Окрошку она делала, держась за столешницу. Резала колбасу, и нож соскальзывал. В какой-то момент полоснула по большому пальцу — несильно, но потекло. Замотала бинтом, продолжила.
В кухню зашёл Сергей. Высокий, начинающий полнеть, в полосатой майке.
— Галь, ты долго? Папа квас уже открыл.
— Серёж, мне плохо. Правда плохо.
— Ну, потерпи, обед же. Все ждут.
Он подошёл, чмокнул её в макушку — на ходу — и взял с тарелки кусок огурца. Захрустел.
— Вкусненько. Только соли побольше клади, как мама любит.
— Я знаю, как мама любит.
— Ну вот и хорошо.
Он ушёл во двор. Из окна было слышно, как он смеётся с Игорем над каким-то роликом в телефоне.
***
Обед подали в час. Двенадцать человек сели за длинный стол под яблоней. Галина — последняя. Сначала разнесла тарелки, потом сходила за хлебом, потом за солью, которую забыли, потом за майонезом для Тёмки, который ест окрошку только с майонезом.
Когда она наконец опустилась на свой край скамейки, в глазах стояли чёрные точки.
— А мяска? — спросил свёкор, Николай Иванович. — Галя, мясо где? Шашлык вчерашний остался же.
— В холодильнике, я сейчас...
— Сиди уж, — махнул он. — Сам схожу. Шучу, шучу. Сходи, доча.
Она встала. Дошла до холодильника. Достала контейнер. Понесла обратно.
И тут Тамара Петровна, поднимая стакан с морсом, произнесла — ни к кому конкретно, для общего сведения:
— Ну что бы мы без нашей кухарки делали. Серёжа, ты её корми получше, а то сбежит.
И все засмеялись. По-доброму. Будто это правда смешно.
Кухарка.
Двадцать два года.
Галина стояла с контейнером шашлыка в руках. Палец под бинтом пульсировал. Температура давила на затылок изнутри.
Она поставила контейнер. Не на стол. Рядом со столом. На траву. Аккуратно, без стука.
И пошла в дом.
***
— Гал, ты куда? Гал! — крикнул Сергей вдогонку.
Она не обернулась.
В мансарде стоял её старый чемодан — тёмно-синий, с потёртой ручкой, тот, с которым она ещё в институт ездила. Галина достала его из-под кровати и начала складывать вещи. Без истерики. Спокойно. Кофта. Вторая кофта. Брюки. Зарядка от телефона. Документы — паспорт, СНИЛС, полис лежали в одной папке, она всегда так хранила.
Снизу шумели. Сначала недоумённо, потом громче.
На лестницу поднялась Лариса.
— Мам, ты чего? Что случилось? Бабушка же пошутила!
Галина застегнула молнию.
— Лариса, отойди, пожалуйста.
— Мам, ты в своём уме? Из-за слова! Из-за одного слова устроила цирк перед всеми!
— Отойди.
— У тебя климакс, что ли, обострился? Прямо как ненормальная.
Галина посмотрела на дочь. На круглое, румяное от дачного воздуха лицо. На золотые серёжки, которые подарила ей на тридцатилетие — отдала свои, бабушкины ещё.
— Дай пройти.
— Мам, ну папа же расстроится! Тебе его не жалко?
— Дай. Пройти.
Лариса отступила. На лестнице стояла Тамара Петровна, опираясь на перила.
— Галина, ты ведёшь себя неблагодарно. Мы тебя как родную...
Галина прошла мимо, не задев. Свёкор стоял внизу.
— Доча, ну ты чего. Посидим. Я тебе сам компоту налью.
— Спасибо, Николай Иванович. Не надо.
Сергей догнал её у калитки.
— Галь. Гал, подожди. Ты куда собралась? Электричка через сорок минут только.
— Дойду до станции.
— С чемоданом?
— Да.
Он стоял, переминался.
— Гал, ну это глупо. Из-за чего? Из-за мамы?
— Серёж.
— Что?
— Ты за двадцать два года ни разу не помыл за собой тарелку.
Он растерянно моргнул.
— Ну так... ну я работаю.
— Я тоже работаю. Бухгалтером. Полный день. Плюс кухарка по выходным. Бесплатно.
— Ты чего такие слова говоришь? «Бесплатно». Мы же семья.
— Вот именно.
Она открыла калитку и вышла на улицу.
***
До станции шла сорок минут. Спина не разгибалась, температура шла волнами, чемодан колотил по щиколотке. На середине пути села на бордюр у заколоченного ларька и впервые за день заплакала — без звука, просто потекло.
В электричке было пусто и прохладно. Галина прислонилась лбом к стеклу и закрыла глаза. Телефон вибрировал в сумке. Она его не доставала.
***
Квартира встретила тишиной. Своя, городская, в Перово — однушка, доставшаяся ей от матери. Галина всё не могла собраться её сдать, хотя Сергей много лет настаивал: «Деньги же простаивают». Не собралась. Спасибо тебе, мама, что я не собралась.
Галина включила свет в прихожей. Поставила чемодан. Дошла до кухни. На столе стояла одна чашка — её, с васильками, оставшаяся с утра пятницы.
Она открыла холодильник. Половина батона, упаковка плавленого сыра, два яйца и помидор.
Сварила одно яйцо. Намазала кусок батона плавленым сыром. Порезала помидор. Села за стол.
Ела медленно, минут двадцать. И за эти двадцать минут никто не попросил передать соль, не пожаловался на жару, не уточнил, где майонез, и не назвал её кухаркой.
Телефон она достала только вечером. Сорок семь пропущенных. Из них тридцать — от Сергея, восемь — от Ларисы, остальные — от свекрови, золовки и двух непонятных номеров.
Поставила градусник. Тридцать девять и один. Выпила нурофен, легла. Уснула без снов.
***
В понедельник утром пошла к врачу. Воспаление почек. Антибиотики, постельный режим, неделя больничного.
Сергей приехал во вторник. Стоял в дверях со своим запасным ключом в руке — потоптался, но открыть не решился, позвонил.
— Гал. Ну ты что. Я волнуюсь.
— Серёж, я болею. Мне нельзя нервничать. Врач сказал.
— Можно я зайду?
Она подумала.
— Заходи. Но недолго.
Он зашёл, осмотрелся в её квартире, в которой бывал раз пять за двадцать лет — они всегда жили в его, на Юго-Западной.
— Мама извиняется, — сказал он. — Просила передать.
— Угу.
— Гал, ну ты возвращайся. Я обед сам в воскресенье сделаю. Честно.
— Серёж. Дело не в обеде.
— А в чём?
И она поняла, что объяснять — бесполезно. Он правда не понимал. Искренне считал, что проблема — в конкретном обеде в конкретное воскресенье, и если этот обед заменить, всё вернётся.
— Я пока поживу здесь, — сказала она. — Поболею. Потом подумаю.
— Сколько думать-то?
— Сколько надо.
Он ушёл расстроенный. На прощание сказал, что мама обиделась, что Галина устроила сцену при детях. Что Лариса теперь переживает.
Галина закрыла дверь и пошла досыпать.
***
Прошло три недели.
За три недели она поняла несколько вещей. Что ужин может состоять из творога с вареньем. Что в субботу можно просто читать. Что вечером в кровать ложишься в десять, а не в полпервого, потому что не надо мыть гору посуды после гостей.
Сергей звонил каждый день. Сначала уговаривал. Потом обижался. Потом снова уговаривал. Тамара Петровна не звонила вообще — гордая, ждала, когда невестка приползёт каяться.
Лариса прислала длинное сообщение про то, что мама ведёт себя эгоистично, что папа страдает, что бабушка сдала за эти недели, что вообще «у нас в семье так не принято».
Галина прочитала и не ответила. Не потому, что не хотела. Не знала, что отвечать.
***
В середине июля позвонил сын. Максим.
— Мам. Слушай. Тут такое дело.
— Что?
— У бабушки... в общем, в больницу попала. Гипертонический криз.
Галина помолчала.
— Сильно?
— Да нет, уже выписали. Но папа просит, чтобы ты приехала на дачу в воскресенье. Просто посидеть. Поддержать.
— Максим. Я не приеду.
— Мам, ну ты чего. Бабушка пожилой человек.
— Я тоже не девочка. Мне пятьдесят один. И у меня было воспаление почек.
— У тебя воспаление?! Почему не сказала?
— Я сказала. В тот день, на даче. Никто не услышал.
В трубке повисла тишина.
— Мам, — наконец сказал Максим. — Я не знал.
— Знаю, что не знал.
— Мам... прости.
— Спасибо, — сказала Галина. — Спасибо, Максимка.
***
В конце июля приехал Сергей. С большой сумкой.
— Гал. Я подумал. Можно я у тебя поживу? Пока. На неделю.
— Зачем?
— Мама с папой... они меня достали. Говорят, что я тебя плохо держал. Что я виноват. Что мужик должен жену в руках держать. Папа на меня орёт. Мама плачет.
Галина смотрела на мужа. На его растерянное, постаревшее лицо. На сумку с вещами.
— Серёж.
— Что?
— Ты не понял.
— Чего не понял?
— Я ушла не от мамы твоей. Я ушла от того, что ты двадцать два года не моешь тарелку.
Он стоял на пороге со своей сумкой.
— Серёж, иди домой.
— Это ты домой иди!
— У меня здесь дом.
Она закрыла дверь. Постояла, прислонившись к ней спиной. Из-за двери было слышно, как он спускается по лестнице, и сумка стучит о перила.
Галина пошла на кухню. Поставила чайник. Достала из шкафа банку малинового варенья — сварила в субботу, пять маленьких баночек, для себя, без сахара почти, как она любит. Намазала тонкий слой на хлеб. Села.
Откусила.