Термы Агриппы подавляли своим великолепием. Тит Валерий Тавр шагал по мозаичным полам тепидария, стараясь не поскользнуться. Здесь пахло дорогими маслами, лавандой и праздностью — запахами, которые старый центурион на дух не переносил.
Для него вода всегда была лишь средством смыть дорожную пыль и запекшуюся кровь, а не поводом часами лежать в горячих бассейнах, обсуждая политику. Но именно здесь, в густом белом паре кальдария, скрывался первый номер в его списке подозреваемых.
- Кальдарий — одно из основных помещений римских терм, зал с горячей водой.
Квинт Сервилий Цепион, молодой сенатор, выходец из древнего патрицианского рода и негласный лидер столичной «золотой молодежи», возлежал на мраморной скамье. Двое мускулистых рабов-египтян методично соскребали с его кожи оливковое масло бронзовыми стригилями. Сервилию едва перевалило за двадцать пять, но амбиций в нем было на трех консулов. Он ненавидел Октавиана Августа с той пылкостью, на которую способны лишь наследники некогда всесильных семей, отстраненных от реальной власти.
Тит остановился у бортика бассейна, скрестив руки на груди. Сквозь клубы пара сенатор казался вылепленным из воска.
— Говорят, пар отлично прочищает поры, сенатор, — негромко произнес Тит, нарушив размеренный плеск воды. — Но очищает ли он совесть?
Сервилий лениво приоткрыл один глаз. Узнав спекулятора, он скривил тонкие, аристократичные губы.
— Валерий Тавр. Императорская ищейка, — протянул он, делая жест рабам, чтобы те остановились. — Я думал, псы Августа предпочитают грязь Субуры, а не мрамор Агриппы. Что тебе нужно?
— Можешь считать, что я пришел за астрологическим прогнозом, — Тит присел на край соседней скамьи. — Спурий Лукреций мертв. А я знаю, что на прошлой неделе один из твоих доверенных вольноотпущенников обивал пороги его дома.
Молодой патриций сел, накинув на плечи льняное полотенце. В его глазах мелькнула не тревога, а скорее раздражение.
— Лукреций был старым шарлатаном. Мой раб ходил к нему по поручению моей сестры — женщины падки на сказки о звездах, — фыркнул Сервилий. — И если ты думаешь, спекулятор, что я стану оплакивать гибель гадателя, то ты еще глупее, чем кажешься. Мой род творил историю мечами на полях сражений, когда предки нашего дорогого Принцепса еще торговали веревками.
Тит внимательно смотрел в лицо сенатора. Слова звучали громко, с вызовом. Вокруг них уже начали замедлять шаг другие посетители терм, прислушиваясь к перепалке. Сервилий играл на публику.
— Октавиан верит в звезды, — бросил Тит пробный камень. — Говорят, тот, кто контролирует звезды, может контролировать Империю. Или даже обрушить ее.
Сенатор рассмеялся, и эхо его смеха заметалось под сводчатым потолком.
— Если человек, носящий пурпур, дрожит из-за положения Сатурна, он не заслуживает власти! — процедил Квинт, подавшись вперед. — Рим строили люди, а не планеты. Чтобы свалить тирана, не нужно жечь травы в подвалах и бормотать заклинания. Для этого нужен лишь острый клинок и доблесть в сердце. Как у Брута.
Тит не изменился в лице при упоминании убийцы Цезаря, хотя за такие слова в Риме можно было легко лишиться головы. Он молча анализировал собеседника.
«Слишком тщеславен», — сделал вывод Тит.
Он смотрел на идеальную укладку сенатора, на его ухоженные ногти и надменный взгляд. Этот юноша мечтает о славе. Он хочет выйти на Ростру, толкнуть пламенную речь, хочет, чтобы народ скандировал его имя. Квинт Сервилий не станет прятаться за мистическими ритуалами. Украсть натальную карту Августа и проводить темные обряды в подземельях храма Плутона? Нет. Для этого Сервилий слишком брезглив и слишком горд. Ему нужен триумф при свете дня, а не тайное проклятие во мраке катакомб.
— Благодарю за беседу, сенатор, — Тит тяжело поднялся, чувствуя, как от влажной жары начинает ныть старая рана в плече. — Береги себя. Звезды нынче не благоволят излишне разговорчивым.
Он развернулся и направился к выходу, оставив патриция кипеть от ярости в клубах пара. Первый подозреваемый отпадал. Квинт мог финансировать оппозицию, мог плести интриги в Сенате, но он не был тем расчетливым жрецом, который оставил оплавленный воск с Козерогом в руке мертвого астролога.
До Великого Парада Планет оставалось меньше трех дней. Время утекало, как вода из разбитой клепсидры. Валерия, племянница убитого, сейчас наверняка сидела над таблицами, пытаясь вычислить, где именно заговорщики попытаются провести ритуал. Титу нужно было возвращаться к ней.
Покинув душные термы, спекулятор вышел на свежий воздух Марсова поля. Дневной Рим гудел, как растревоженный улей: кричали торговцы, грохотали колеса телег, ругались на незнакомых языках приезжие. Тит по привычке поправил складки тоги, под которыми на поясе покоился верный пугио.
Он прошел мимо портика Октавии и свернул в узкий переулок, ведущий к Субуре. И тут сработал инстинкт. Инстинкт, который сотни раз спасал ему жизнь в галльских лесах и песках Египта.
Волоски на затылке встали дыбом.
Тит не ускорил шаг и не стал оглядываться. Он лишь слегка изменил траекторию, подойдя вплотную к лотку торговца медной посудой. Блестящий поднос, выставленный на продажу, сработал как мутное зеркало.
В толпе, примерно в двадцати шагах позади, маячила фигура в темно-коричневом плаще с глубоко надвинутым капюшоном. Когда Тит остановился, фигура тоже замерла у колонны, сливаясь с тенью.
«Значит, я задел чью-то паутину», — мрачно усмехнулся про себя Тит.
Он бросил другому торговцу мелкую монету за яблоко, откусил кусок и неспешно двинулся дальше, уводя своего преследователя в лабиринт самых темных и безлюдных переулков Рима. Тит не верил в магию. Но он твердо знал: если за тобой идут тени, значит, где-то рядом есть тот, кто их отбрасывает. И этот кто-то скоро пожалеет, что решил сыграть с бывшим центурионом в кости со смертью.