— Это разве Павел? — Спросила едва слышно Карина.
— Сейчас мы узнаем. — Ответил ей следователь и скомандовал по рации. — Пусть голову поднимет, не видно лица
Москва встретила Карину серым, хмурым небом и холодным ветром, который задувал под куртку, напоминая, что осень вступает в свои права. Она стояла у окна в маленькой квартире дальней родственницы — тёти Клавы, семидесятилетней женщины с добрыми глазами, вечно мокрыми руками (она всё время что-то стирала или мыла посуду) и полотенцем на плече. Квартира была старой, пахло пирогами и старыми вещами, на стенах висели вышитые крестиком рушники и чёрно-белые фотографии людей, которых Карина никогда не знала.
— На, поешь, дочка, — сказала тётя Клава, ставя на стол тарелку с борщом. — Вон как исхудала, кожа да кости.
— Спасибо, тёть Клав, — Карина улыбнулась через силу, кусок в горло не лез. — Я потом.
— Потом не откладывают, — покачала головой старушка. — Потом может не наступить. Ешь сейчас.
Карина села за стол, взяла ложку. Борщ был горячим, наваристым, с укропом и сметаной — таким, какой бабушка варила в детстве. Она сделала глоток, и вдруг слёзы потекли сами собой. Не от боли — от чего-то другого. От того, что она дома. Что её кормят. Что никто не кричит, не угрожает, не приказывает.
— Плачешь? — тётя Клава присела рядом, погладила по голове. — Поплачь. Ничего, дочка. Всё хорошее забывается, а плохое — тем более. Боль. Пройдёт.
— Не пройдёт, — прошептала Карина. — Я не хочу, чтобы проходило. Я должна помнить. Чтобы не простить. Отомстить.
— Не прощать — это твоё право, — вздохнула тётя Клава. — Но жить-то надо. Для себя. Для тех, кто рядом.
— Для тех, кто рядом, — повторила Карина, вытирая слёзы.
Даша спала в соседней комнате — на раскладушке, которую тётя Клава достала из чулана. Она свернулась калачиком, укрывшись старым бабушкиным пледом, и дышала тихо, как ребёнок. Карина заглянула к ней, поправила одеяло и вернулась на кухню.
— Ты её тоже приютила, — сказала тётя Клава, кивая на дверь. — Добрая ты, Карина.
— Не добрая, — покачала головой Карина. — Просто помню, каково это — быть одной.
Она смотрела в окно, на серые московские дома, на голые деревья, на людей, которые спешили по своим делам. Каждый раз, когда по улице проезжала полицейская машина, сердце замирало. Каждый раз, когда звонил телефон, она боялась взять трубку.
— Чего ждёшь? — спросила тётя Клава.
— Звонка, — ответила Карина. — Из Следственного комитета. Они должны сообщить, когда привезут Павла.
— Боишься?
— Боюсь, — честно сказала Карина. — Но надо.
---
Через три дня приехала Злата. Она жила у родственницы в Подмосковье, но обещала навещать.
— Ты как? — спросила она, раздеваясь в прихожей и вешая пальто на вешалку.
— Как обычно, — ответила Карина. — Жду.
— Долго ждать?
— Не знаю. Следователь сказал, что процесс экстрадиции может занять несколько недель. Или месяцев. Всё зависит от ОАЭ.
— А если они не выдадут его? — спросила Злата, проходя на кухню.
— Выдадут, — твёрдо сказала Карина. — У них с Россией договор. И улик слишком много.
— Ты веришь в справедливость?
— Хочу верить, — Карина разлила чай по чашкам. — Иначе зачем всё это?
Подруги пили чай с сушками, которые тётя Клава выставила им на стол. Злата рассказывала, как устроилась волонтёром в центр помощи женщинам, как приезжала к девочкам, которые теперь жили в приюте (пока им не нашли съёмное жильё). Они понемногу приходили в себя, рисовали — получалось красиво, даже психолог удивился, работали в саду при центре — копали грядки, сажали цветы и оказалось, что земля лечит.
— А Варвара? — спросила Карина.
— Варвара уехала в Питер, к родителям, — ответила Злата. — Но звонит каждый день. Спрашивает про тебя.
— Передай ей, что у меня всё хорошо.
— Передам, — Злата помолчала. — А ты сама ей позвони. Она ждёт.
Карина кивнула. Вечером она набрала номер Варвары.
— Карина! — голос Варвары был радостным, но взволнованным. — Как ты? Ты ела? Ты спишь?
— Ем, сплю, — усмехнулась Карина. — Ты как мама мне.
— А кто, если не я? — Варвара засмеялась. — Мы же сёстры.
— Сёстры, — тихо сказала Карина. — Как там Питер?
— Холодно, сыро, серо, — вздохнула Варвара. — Но дома хорошо. Мама пироги печёт. Папа на рыбалку зовёт.
— А ты?
— А я думаю о том, что будет дальше. О Насте, об Амине, об Айше. О тех, кого ещё не нашли.
— Мы найдём, — пообещала Карина. — После суда.
— А когда суд?
— Не знаю. Сначала экстрадиция. Потом следствие. Потом суд.
— Долго, — прошептала Варвара.
— Долго, — согласилась Карина. — Но мы подождём.
Они поговорили ещё о пустяках — о погоде, о книгах, о том, что Варвара начала учить английский, чтобы когда-нибудь уехать путешествовать. Карина слушала её голос и чувствовала, как тепло разливается внутри.
— Ты будешь говорить с ним? — спросила Варвара перед тем, как попрощаться.
— С кем?
— С Павлом.
— Буду, — тихо сказала Карина. — На очной ставке.
— Не боишься?
— Боюсь. Но я должна посмотреть ему в глаза.
— Ты сильная, Карина.
— Я просто выжившая, — ответила Карина. — Как и ты.
---
Прошла неделя. Вторая.
Карина почти не выходила из дома. Только иногда гуляла во дворе с Дашей — они обходили детскую площадку, кормили голубей, сидели на лавочке и молчали. Даша была тихой, почти незаметной, но её присутствие успокаивало.
— Ты не скучаешь по дому? — спросила её однажды Карина.
— У меня нет дома, — ответила Даша. — Была комната в общежитии. Но я туда не вернусь.
— Почему?
— Там меня никто не ждёт. И никто не знает, что со мной случилось.
— Мы знаем, — Карина сжала её руку. — И мы — твоя семья.
Даша кивнула, но не улыбнулась. Ей было больно. Карина видела это. Но боль нельзя было вылечить быстро. Нужно было время.
Однажды утром раздался звонок. Карина подскочила с кровати, схватила телефон.
— Алло?
— Карина? Это следователь Иванов. Вы можете подъехать к нам сегодня? Нужно передать вещественные доказательства.
— Какие? — спросила Карина, хотя догадывалась.
— Телефон, флешку, тетрадь, всё, что у вас есть. Мы уже подготовили постановление.
— Хорошо, — сказала Карина. — Я приеду.
Она оделась, позвала Дашу, и они поехали на метро. В вагоне было много людей — спешили на работу, в школу, по делам. Карина смотрела на них и думала: «Никто из них не знает, что я пережила. Никто не знает, что такое быть рабыней. И слава богу».
В Следственном комитете их встретил молодой следователь — Игорь Викторович Иванов, лет тридцати пяти, с умными глазами и спокойным голосом.
— Проходите, — сказал он, пропуская Карину в кабинет. — Присаживайтесь.
Он открыл сейф, достал протокол.
— Вы должны передать мне всё, что касается дела Павла. Телефон, записи, флешку, тетрадь.
— Я знаю, — Карина достала из сумки телефон Ахмеда, старую раскладушку, завёрнутую в носовой платок. Положила на стол. Потом флешку — маленькую, серебристую. Потом тетрадь — толстую, в клеёнчатой обложке, где она записывала имена, даты, показания.
— Здесь всё, — сказала она. — Записи разговоров, фотографии, имена клиентов, маршруты перевозок, имена охранников, имена покупателей.
Следователь открыл тетрадь, пролистал.
— Вы отдаёте всё это добровольно? — спросил он. — По закону я должен это спросить.
— Да, добровольно. Я уверена это посадит их всех, — ответила Карина. — Мне нечего скрывать. А они — нужны для дела.
— Хорошо, — Иванов подписал протокол, отдал Карине второй экземпляр. — Распишитесь.
Карина расписалась.
— Когда Павла экстрадируют? — спросила она.
— В ближайшие недели, — ответил следователь. — ОАЭ пошли навстречу. Документы уже подписаны.
— Я хочу быть в зале, когда его будут сажать в самолёт, — сказала Карина.
— Это невозможно, — покачал головой Иванов. — Процедура закрытая. Но вы сможете присутствовать на очной ставке.
— Когда?
— Когда он будет в Москве. Мы вам позвоним.
— Я буду ждать, — сказала Карина.
Она вышла из кабинета, прошла по коридору, спустилась на первый этаж. В холле её ждала Даша.
— Всё отдала? — спросила она.
— Всё, — кивнула Карина.
— Не жалко?
— Нет, — Карина посмотрела на свои пустые руки. — Всё важное у меня в голове. А телефон — это просто железо.
— А тетрадь?
— Тетрадь я перепишу. Ночью. Пока не забуду.
Они вышли на улицу. Моросил дождь. Карина подняла воротник куртки, глубоко вдохнула.
— Ты как? — спросила Даша.
— Я как надо, — ответила Карина.
Они поехали домой. В метро Карина смотрела на лица людей и думала: «Скоро. Скоро он будет здесь. И я посмотрю ему в глаза».
---
В следующие дни к Карине часто приезжали сёстры. Злата привозила новости о Лене и Рите— они уже нашли небольшую комнату в Московской области, въехали, обживаются. Лена купила краски, рисует каждый день. Рита завела кота — серого, с пушистым хвостом, назвала Мурзиком.
— Мурзик? — удивилась Карина. — Как в детстве?
— Она говорит, что так звали её первого кота, — улыбнулась Злата. — Хорошая примета.
— А ты? — спросила Карина. — Как ты?
— Я жива. Мы живы, — просто ответила Злата. — А это главное.
Они сидели на кухне, пили чай, смотрели в окно. Дождь лил не переставая.
— Карина, — позвала Злата.
— М?
— Ты боишься его увидеть?
— Боюсь, — честно ответила Карина. — Но не его. Боюсь, что не выдержу.
— Выдержишь, — твёрдо сказала Злата. — Ты всё выдержишь.
Однажды приехали Лена и Рита. Карина не видела их с тех пор, как они уехали из больницы. Лена поправилась, набрала вес, на щеках появился румянец. Рита так же выглядела намного лучше, чем по приезду, даже глаза её блестели.
— Как вы? — спросила Карина, обнимая их.
— Живём, — ответила Лена. — Учимся заново.
— А ты? — спросила Рита. — Как ты?
— Жду, — сказала Карина. — Павла.
— Знаем, — Елена кивнула. — Мы тоже ждём. Суда.
— Вы дадите показания?
— Дадим, — твёрдо сказала Рита. — Всё расскажем. Как он нас продал. Как мы мучились. Как нас унижали.
— Мы — с тобой, — добавила Лена. — До конца.
Они обнялись втроём, как когда-то в гареме, в тесной комнате, где спали на одной кровати и шептались по ночам.
— Сёстры, — прошептала Лена.
— Сёстры, — ответила Карина.
---
Прошёл месяц.
Карина почти не спала по ночам. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и перебирала в голове дни и события. Тот день, когда она услышала разговор в чулане. Тот день, когда её везли в трюме. Тот день, когда она болела в подвале. Тот день, когда умер Ахмед. Тот день, когда Лейлу убили.
— Ты спишь? — спросила Даша из соседней комнаты.
— Нет, — ответила Карина.
— Я тоже.
— Давай чай пить?
— Давай.
Они сидели на кухне, зажгли свечу, пили чай с мятой. Тихо-тихо, чтобы не разбудить тётю Клаву.
— Карина, — сказала Даша. — А ты его когда-нибудь любила?
— Павла?
— Да.
— Любила, — тихо сказала Карина. — Очень. Думала, что это навсегда. Думала, что он — моя судьба.
— А теперь?
— Теперь я ненавижу его. И боюсь встречи.
— Чего боишься?
— Что увижу в его глазах раскаяние. И поверю ему.
— А если он правда раскаялся?
— Тогда ему место в тюрьме, — жёстко сказала Карина. — Раскаяние не отменяет преступлений.
Даша замолчала. Свеча догорала, оплывая воском.
— Ты сильная, — сказала она. — Я бы не смогла.
— Смогла бы, — ответила Карина. — Если бы пришлось. Все мы можем больше, чем думаем.
Они допили чай, погасили свечу.
— Завтра новый день, — сказала Карина.
— Завтра, — эхом отозвалась Даша.
Они разошлись по комнатам. Карина легла, закрыла глаза и стала ждать.
Звонок прозвенит скоро. Она знала.
---
Звонок раздался в субботу утром, когда Карина только собралась пить чай. Тётя Клава ушла в церковь, Даша спала после бессонной ночи (ей опять снились кошмары, и Карина сидела с ней до трёх часов, гладила по голове, шептала успокаивающие слова). В квартире было тихо — только часы тикали на стене да ветер за окном шевелил ветки старого клёна.
— Алло? — Карина взяла трубку дрожащей рукой, хотя узнала номер сразу — следователь Иванов.
— Карина? — голос его был официальным, но в нём чувствовалось напряжение. — Доброе утро. У меня новость.
— Какая? — спросила Карина, прижимая телефон к уху, боясь пропустить хотя бы слово.
— Самолёт с Павлом вылетел из Дубая час назад. Через несколько часов он будет в Москве.
Карина замерла. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах зашумело, ладони вспотели. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног — и в то же время какая-то странная, ледяная ясность разливалась внутри.
— Я хочу быть там, — сказала она. — Когда его выведут из самолёта.
— Это можно устроить, — ответил Иванов. — Но вы должны понимать: процедура закрытая. Никого чужих не будет. Только сотрудники ФСБ, конвой и вы.
— Я понимаю.
— Тогда собирайтесь. Я пришлю машину через час.
— Спасибо, — прошептала Карина и положила трубку.
Она стояла посреди кухни, сжимая телефон в руке, и не могла двинуться с места. Перед глазами проносились картинки — тот день, когда они с Павлом регистрировали брак в ЗАГСе, он улыбался, держал её за руку, говорил: «Ты — моя жизнь». И тот день, когда она сидела в чулане и слушала, как он продаёт её за пять миллионов. И трюм. И подвал. И смерти Лейлы и Ахмеда.
— Что случилось? — Даша стояла в дверях, сонная, с растрёпанными волосами, кутаясь в старый бабушкин халат.
— Павла везут, — сказала Карина. — Самолёт уже в воздухе.
Даша побледнела, прижала руку ко рту.
— Ты едешь?
— Еду.
— Я с тобой.
— Нет, — Карина покачала головой. — Нельзя. Только я. И следователи.
— Почему? — в голосе Даши прозвучала обида.
— Потому что я — главный свидетель, — ответила Карина. — И потому что я должна сделать это одна.
— Боишься?
— Не знаю, — честно сказала Карина. — Но должна.
Она пошла одеваться. Выбрала тёмные джинсы, чёрный свитер, чёрную куртку — как броню, как траур. Волосы собрала в тугой пучок. На шее — крестик Айше, в кармане — старый платок, который когда-то подарил ей Ахмед. «На счастье», — сказал он тогда. Карина не знала, верит ли в счастье, но платок взяла.
— Держи, — Даша протянула ей маленькую иконку, которую Айлин оставила в гостях. — Она молилась за тебя. Я тоже буду.
— Спасибо, — Карина взяла икону, поцеловала, спрятала во внутренний карман куртки.
Машина приехала через час — чёрный «Фольксваген» без опознавательных знаков. За рулём сидел молодой человек в штатском, представился Алексеем.
— Карина? — спросил он, когда она села на заднее сиденье.
— Да.
— Пристегнитесь. Едем в аэропорт.
Дорога заняла около часа. Карина смотрела в окно — на московские улицы, на людей, которые шли по своим делам, на детей с воздушными шариками, на влюблённых парочек, обнимающихся на скамейках. Ей казалось, что она смотрит кино — чужое, ненастоящее, не про неё.
— Вы волнуетесь? — спросил Алексей, поглядывая в зеркало заднего вида.
— Волнуюсь, — ответила Карина.
— Это нормально. Я бы на вашем месте вообще не поехал.
— Я должна, — повторила она.
В аэропорту их встретил следователь Иванов. Он стоял у служебного входа, в тёмном пальто, с папкой в руках.
— Здравствуйте, — сказал он, пожимая Карине руку. — Самолёт приземлится через двадцать минут. Пройдёмте.
Они прошли через служебный коридор, мимо охраны, мимо таможни, мимо людей в форме, которые косились на Карину с любопытством, но ничего не спрашивали. Потом — в комнату для официальных делегаций, с пластиковыми стульями и стеклянной стеной, выходящей на взлётное поле.
— Смотрите, — Иванов показал в окно.
Карина подошла к стеклу. Вдалеке показалась точка. Самолёт. Маленький, белый, стремительный. Он снижался, заходя на посадку, и сердце Карины билось в унисон с рёвом двигателей.
— Боитесь? — спросил Иванов.
— Нет, — соврала Карина. — Я ждала этого момента.
Самолёт коснулся земли. Пробежал по взлётной полосе, замедляясь. Замер. Трап подъехал.
— Сейчас, — прошептал Иванов в рацию. — Выводите.
Дверь самолёта открылась. Сначала вышли двое конвоиров в чёрной форме — высокие, крепкие, с каменными лицами. Потом — Павел.
Карина не узнала его.
Он был в спортивной куртке серого цвета, накинутой поверх тюремной робы. Руки его были скованы наручниками спереди — он держал их на уровне живота, как будто защищался от удара. Голова была опущена, плечи ссутулены, волосы — грязно-серые, хотя он был не старым человеком. Он похудел, осунулся, лицо его покрывала щетина, под глазами залегли тёмные круги.
«Это он?» — подумала Карина. — «Это тот, кто клялся мне в любви? Тот, кто продал меня?»
— Карина, вы здесь? — спросил Иванов.
— Здесь, — ответила она, не отрывая взгляда от стекла.
Павел шёл между конвоирами, с трудом переставляя ноги. Он был похож на старика — сломленного, больного, потерявшего всё. Но Карина не чувствовала жалости. Только холод. Только пустоту. Только сожаление о том, что она когда-то верила ему.
— Это разве он? — Спросила едва слышно Карина.
— Сейчас мы узнаем. — Ответил ей следователь и скомандовал по рации. — Пусть голову поднимет, не видно лица.
— Поднимите голову, — сказал один из конвоиров, но Павел не послушался. Он продолжал смотреть в землю.
Второй конвоир толкнул его в спину, и Павел споткнулся, упал около трапа самолёта, на мгновение показав свое лицо.
— Осторожнее! — крикнул Иванов в рацию. — Он нужен нам живым.
Конвоир кивнул, поднял Павла, и они пошли дальше — к служебному входу, к машине, к допросу.
— Вы видели? — спросил Иванов, поворачиваясь к Карине.
— Видела, — ответила она.
— Что вы почувствовали?
— Ничего, — честно сказала Карина. — Совсем ничего.
Она отошла от окна, села на пластиковый стул, сцепила руки в замок. Слёзы не текли — они кончились ещё там, в гареме, когда умер Ахмед. Осталась только решимость.
— Можем мы ехать? — спросила она.
— Можем, — кивнул Иванов. — Спасибо, что приехали.
— Я должна была это увидеть, — Карина встала. — Чтобы поверить, что он больше не уйдёт.
— Не уйдёт, — пообещал следователь. — На этот раз — надолго.
Они вышли из комнаты, прошли по коридору. Карина оглянулась на стеклянную стену, за которой всё ещё стоял самолёт. Где-то там, внутри, конвоиры уже готовили Павла к отправке. Скоро его повезут в СИЗО. Скоро начнутся допросы. Скоро она увидит его лицом к лицу.
— Карина, — позвал Иванов.
— Иду, — ответила она и зашагала быстрее.
В машине она достала телефон, набрала номер Варвары.
— Алло? — голос Варвары был сонным.
— Он прилетел, — сказала Карина.
— Кто?
— Павел.
Варвара замолчала. На том конце провода слышно было, как она дышит — часто, прерывисто.
— Ты видела его? — спросила она.
— Видела.
— И как он?
— Старый. Сломленный. Жалкий.
— Ты жалеешь его?
— Нет, — жёстко сказала Карина. — Ни капли.
— Я хочу его тоже увидеть, — прошептала Варвара. — Когда будет суд.
— Увидишь, — пообещала Карина. — Обязательно.
Она положила трубку, уставилась в окно. Москва проплывала мимо — знакомая, родная, чужая после всего, что случилось.
— Куда вас отвезти? — спросил Алексей.
— Домой, — ответила Карина.
— К вашей тёте?
— Да.
Машина повернула на Тверскую, и Карина закрыла глаза.
«Я сделала это, — подумала она. — Я увидела его падение. Теперь — только очная ставка. И — справедливость».
---
Вечером к Карине приехали Злата, Лена и Рита.
— Ну? — спросила Злата, раздеваясь в прихожей.
— Ну, — ответила Карина, пожимая плечами. — Как я и думала. Он — ничтожество.
— Ты плакала? — спросила Лена.
— Нет, — покачала головой Карина. — Уже нет.
— А я бы заплакала, — тихо сказала Рита, садясь на стул. — Не от жалости. От злости.
— Мы все от злости, — добавила Злата. — Но мы победим.
— Победим, — кивнула Карина.
Она достала чай, пирог, который испекла тётя Клава, и они сели за стол. Говорили о пустяках — о погоде, о ценах на продукты, о том, что Лена хочет купить новые краски, а Рита — посадить рассаду.
— Карина, — позвала Злата, когда чай был допит, а пирог съеден.
— М?
— Ты готова к очной ставке?
— Не знаю, — честно ответила Карина. — Но я сделаю это.
— Мы будем рядом, — сказала Лена.
— В коридоре, — добавила Рита. — Ждать.
— Спасибо, — Карина обняла их. — Вы — мои сёстры.
— Сёстры не бросают, — улыбнулась Злата.
Ночью, когда все разошлись, Карина вышла на балкон. Город горел огнями — миллионы окон, миллионы жизней. Она смотрела на них и думала о Павле. Там, в камере СИЗО, он, наверное, тоже смотрел в потолок. И боялся.
— Бойся, — прошептала Карина. — Я больше не боюсь.
Она вернулась в комнату, легла на кровать, закрыла глаза. Завтра будет новый день. А послезавтра — очная ставка.
Она готова.
---
Прошло два дня. Карина почти не выходила из комнаты — сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в стену. Иногда она перебирала старые фотографии, которые чудом сохранились — те, где она ещё смеялась, где была счастлива, где верила в любовь. Павел смотрел на неё с этих снимков другим человеком — молодым, красивым, с открытой улыбкой. Карина сжимала фотографии в кулаке, потом аккуратно складывала в конверт и убирала в шкаф.
— Ты чего не ешь? — спросила тётя Клава, заглядывая в комнату. — Опять тарелка полная.
— Не хочется, — ответила Карина.
— А надо, — старушка покачала головой. — Силы нужны. Завтра тебе идти к следователю.
— Я знаю.
— Вот и ешь.
Карина взяла ложку, заставила себя проглотить несколько глотков супа. Еда была безвкусной, как песок, но она жевала, глотала, не чувствуя ни вкуса, ни запаха.
— Карина, — позвала Даша из коридора. — Злата приехала.
Злата вошла в комнату, с порога обняла подругу.
— Ты готова? — спросила она.
— Не знаю, — ответила Карина. — Наверное, да.
— Мы с тобой, — сказала Злата. — Все. Лена и Рита уже внизу ждут. Варвара прилетела из Питера, сейчас в гостинице, но завтра будет в Следственном комитете.
— Зачем? — удивилась Карина.
— Чтобы поддержать тебя, — просто ответила Злата. — Ты же нас поддержала. Теперь наш черёд.
Карина почувствовала, как внутри что-то сжалось — не от страха, от благодарности.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не за что, — улыбнулась Злата. — Мы — сёстры.
---
Утром Карина встала затемно. Долго стояла под душем, смотрела, как вода стекает по телу, и думала: «Этот день настал. Я встречусь с ним. Лицом к лицу».
Она оделась в тёмное — чёрные джинсы, чёрный свитер, чёрную куртку. На шее — крестик Айше. В кармане — платок Ахмеда. Она взяла иконку, которую дала Даша, поцеловала её, положила во внутренний карман куртки.
— Ты красивая, — сказала Даша, глядя на неё. — Смелая.
— Я просто злая, — ответила Карина. — Это помогает.
Они вышли из квартиры. Внизу, у подъезда, ждали Злата, Рита и Лена. Обнялись молча, без слов.
— Машина уже здесь, — сказала Злата, показывая на чёрный «Фольксваген».
Алексей за рулём кивнул Карине.
— Поехали, — сказал он.
Всю дорогу молчали. Карина смотрела в окно на просыпающийся город. Ей казалось, что она едет на собственную казнь. Но она знала — казнить будут не её.
В Следственном комитете их встретил следователь Иванов. Он был серьёзен, сосредоточен.
— Карина, пройдёмте со мной, — сказал он. — Остальные могут подождать в коридоре.
— Мы будем здесь, — сказала Злата, сжимая её руку.
— Я знаю, — ответила Карина.
Она пошла за Ивановым. Коридоры были длинными, с высокими потолками, пахло казёнщиной и страхом. Карина считала шаги, чтобы не думать о том, что ждёт впереди.
— Вот, — Иванов открыл дверь, пропуская её.
Комната для допросов была маленькой, с бетонными стенами. Посередине стоял стол, на столе — диктофон и протокол. У стены сидел адвокат Павла — пожилой мужчина в дорогом костюме, с седыми висками и тяжёлым взглядом. Рядом — конвоир в чёрной форме.
Павел сидел за столом, опустив голову. Он был в одежде серого цвета, с номером на груди. Руки его лежали на столе, скованные наручниками. Волосы были нечёсаными, щетина за несколько дней превратилась в жидкую бородку.
— Здравствуйте, — сказала Карина, садясь напротив.
Павел поднял голову. Их взгляды встретились.
Карина смотрела в глаза человеку, который клялся ей в любви. Тому, кто держал её за руку в ЗАГСе. Тому, кто целовал её по утрам, говорил «доброе утро, любимая», делал чай и приносил в постель. И тому, кто продал её за пять миллионов долларов, кто обрёк на месяцы ада, кто убил её веру в людей.
В его глазах не было той силы, которую она помнила. Только пустота. Только усталость. Только страх.
— Карина, — прошептал он. — Прости меня.
Она молчала. Смотрела на него, не отводя взгляда.
— За что? — спросила она наконец.
— За всё, — голос Павла дрожал. — Я был дураком. Я не знал, что делаю.
— Знал, — жёстко сказала Карина. — Ты знал всё. Ты знал, куда меня везёшь. Ты знал, что будет мешок на голове, что будет трюм, что будет гарем.
— Меня заставили, — он опустил глаза.
— Кто? — спросила Карина. — Али? Он был твоим партнёром. Ты сам пришёл к нему. Ты сам предложил меня.
Павел молчал. Его руки дрожали, наручники звенели.
— Прости, — повторил он. — Я виноват. Я знаю, что виноват.
— Ты убил меня, — сказала Карина. — Не физически. Душой. Ты убил во мне любовь, веру, надежду.
— Я не хотел, — он заплакал. По щекам его текли слёзы, он не вытирал их. — Клянусь, я не хотел.
— Ты хотел, — Карина повысила голос. — Ты хотел деньги. Ты хотел новую жизнь. Новую жену. Новую девушку, которую тоже продал потом. Варвару.
— Варвара, — прошептал Павел. — Я и её продал. Да.
— И её, — кивнула Карина. — И других. Сколько их было, Паша? Десять? Двадцать? Сто?
— Не помню, — он опустил голову.
— Я помню, — Карина достала из кармана маленькую тетрадь — новую, переписанную ночами. — Я записала всё. Имена. Даты. Судьбы. Ты знаешь, сколько из них погибло?
Павел молчал.
— Ахмед погиб. Лейла погибла. Зоя. Тамара. И многие другие, чьих имён я даже не знаю. Но всё здесь записано Лейлой.
— Прости, — только и мог сказать он.
— Слова ничего не значат, — Карина убрала тетрадь. — Ты можешь говорить «прости» тысячу раз. Это не вернёт их.
— Что мне сделать? — спросил Павел, поднимая глаза.
— Сказать правду на суде, — ответила Карина. — Назвать всех, с кем работал. Рассказать, куда увозили девушек. Кто покупал. Кто помогал.
— Меня убьют в тюрьме, — прошептал он.
— Ты должен был подумать об этом раньше, — жёстко сказала Карина.
В комнате повисла тишина. Следователь Иванов перелистывал протокол, адвокат Павла делал пометки, конвоир смотрел в стену.
— Карина, — Павел снова поднял глаза. — Ты когда-нибудь меня простишь?
— Нет, — твёрдо сказала она. — Никогда.
— Почему?
— Потому что некоторые вещи нельзя простить, — ответила Карина. — Продать человека, которого ты называл женой — это не ошибка. Это выбор. И ты сделал его осознанно.
Павел заплакал. Громко, навзрыд, как ребёнок. Слёзы текли по его щекам, падали на стол, на наручники, на тюремную робу.
— Не плачь, — сказала Карина. — Ты не заслуживаешь слёз.
— Я не хочу в тюрьму, — простонал он.
— А я не хотела быть рабыней, — ответила Карина. — У каждого свои желания.
Она встала.
— Я всё сказала, — обратилась она к следователю. — Мои показания вы знаете. Остальное скажу на суде.
— Вы можете идти, — кивнул Иванов.
Карина повернулась, чтобы уйти.
— Карина, — окликнул Павел.
Она обернулась.
— Я любил тебя, — сказал он. — По-настоящему. В начале.
— Любовь не продают за деньги, — ответила Карина и вышла из комнаты.
В коридоре её ждали Злата, Лена, Рита. Варвара приехала — сидела на скамейке, бледная, с красными глазами.
— Ну? — спросила Злата.
— Всё, — сказала Карина. — Я сделала это.
— Ты плакала? — спросила Лена.
— Нет, — Карина покачала головой. — А он — да.
— Заслужил, — прошептала Варвара.
— Заслужил, — кивнула Карина.
Она обняла Варвару, которая дрожала, прижималась к ней, как маленькая.
— Ты сильная, — сказала Варвара.
— Я просто выжившая, — ответила Карина. — Как и ты.
Они вышли на улицу. Солнце светило, небо было голубым, безоблачным.
— Что теперь? — спросила Рита.
— Теперь — ждать суда, — ответила Карина.
— Долго?
— Может, месяц. Может, два.
— А потом?
— А потом — искать Айше, — Карина достала из кармана крестик, поцеловала его. — И других. Мы обещали.
— Обещали, — эхом отозвались девушки.
Они стояли на крыльце Следственного комитета, глядя в небо, и каждая думала о своём. О прошлом, которое не вернуть. О будущем, которое ещё можно построить.
— Карина, — позвала Варвара.
— М?
— Ты не жалеешь, что пошла на очную ставку?
— Не жалею, — ответила Карина. — Я должна была увидеть его сломленным. Чтобы поверить, что справедливость существует.
— И поверила?
— Да, — Карина улыбнулась — впервые за долгое время. — Кажется, да.
Они поехали в кафе — маленькое, уютное, с пахнущими корицей булочками и горячим шоколадом. Заказали чай, пирожные, говорили о пустяках — о погоде, о книгах, о фильмах. Смеялись, хотя в глазах стояли слёзы.
— А ты помнишь, как мы в гареме боялись собачек? — спросила Лена.
— Боялась только ты, — усмехнулась Рита.
— Я всех боялась, — призналась Лена. — И тебя тоже.
— А я нет, — сказала Злата. — Я боялась только одного — что умру, не отомстив.
— И ты отомстила, — сказала Карина.
— Мы все отомстили, — поправила Злата.
Они просидели в кафе до вечера. Потом разъехались по домам. Карина и Даша поехали к тёте Клаве. В машине Карина смотрела в окно и думала: «Он плакал. Он просил прощения. Но я не простила. И никогда не прощу».
— Ты грустишь? — спросила Даша.
— Нет, — ответила Карина. — Я свободна.
— От него?
— От всего, — Карина взяла её за руку. — Теперь — только вперёд.
Дома тётя Клава накрыла стол — борщ, котлеты, компот. Заставила Карину есть, пить чай с вареньем.
— Ну что, дочка, — спросила она, — легче стало?
— Легче, — ответила Карина. — Гора с плеч.
— И правильно, — старушка погладила её по голове. — Живи теперь. Для себя. Для тех, кто рядом.
— Для тех, кто рядом, — повторила Карина.
Она легла спать рано. Уснула быстро, без снов. И снился ей Ахмед — улыбался, кивал, будто говорил: «Молодец. Я горжусь тобой».
Карина проснулась утром с чувством, что всё будет хорошо.
Не сразу. Не быстро. Но будет.
---
**ВСТАВКА. «ТЕНИ ПРОШЛОГО. ДОПРОСЫ И УГРОЗЫ»**
— Павел, подсудимый, на выход.
Голос конвоира прозвучал грубо, как удар битой по металлу. Павел поднял голову. Камера СИЗО была маленькой — четыре шага в длину, три в ширину, железная кровать, унитаз без крышки, раковина, из которой капала вода. В углу — чёрный таракан, который, казалось, насмехался над ним своей беспечностью. Павел смотрел на него и завидовал. У таракана не было выбора. У него — был. И каждый выбор был мучительным.
— Слышишь, ты? — конвоир стукнул дулом автомата по прутьям решётки.
— Слышу, — ответил Павел. Голос его был хриплым, как у курильщика с большими стажем, хотя он не курил уже много лет — с тех пор, как Карина сказала, что ей не нравится запах табака.
Карина. Мысль о ней обожгла внутренности, как кислота. Он продал её. За пять миллионов долларов. За эти деньги он мог купить квартиру в Москве, машину, яхту, дом в Испании. Но он купил себе место в аду. И теперь горел в нём, минута за минутой, час за часом, день за днём.
— Шевелись, — конвоир открыл дверь.
Павла вывели в коридор. Серая стена, серая плитка, серые лица других заключённых, которые смотрели на него с любопытством и презрением. «Эй, работорговец!» — крикнул кто-то. Павел опустил голову. Он боялся поднимать глаза. Боялся увидеть ненависть. Боялся увидеть равнодушие. Боялся увидеть себя — таким, каким он стал.
---
Комната для допросов была маленькой, с бетонными стенами и большим зеркалом, за которым, наверное, стояли наблюдатели. Следователь Иванов сидел за столом, листал папку, делал пометки. Напротив, на жёстком стуле, сидел адвокат — пожилой мужчина в дорогом костюме, с усталыми глазами.
— Садитесь, — сказал Иванов, не поднимая головы.
Павел сел. Руки его, скованные наручниками, лежали на столе. Он смотрел на них и не узнавал — старые, морщинистые, с дрожащими пальцами. Ему было тридцать пять, но он выглядел на пятьдесят.
— Павел, мы уже несколько раз говорили, — начал следователь. — Вы дали показания. Но мы чувствуем, что вы не всё рассказали.
— Я рассказал всё, — тихо ответил Павел.
— Не всё, — Иванов поднял глаза. — Кто заказчик? Кто финансировал? Кто прикрывал?
— Я не знаю.
— Знаете, — жёстко сказал следователь. — Вы знаете гораздо больше, чем говорите. И мы это выясним. Рано или поздно.
Павел молчал. Адвокат шепнул ему: «Не отвечайте на вопросы, если не уверены в ответе». Павел кивнул, но его предательские глаза уже блестели — он знал, что рано или поздно он расскажет всё. Потому что не мог больше носить этот груз. Потому что каждую ночь ему снились девушки, которых он продал. И Ахмед, которого пытали до смерти. И Лейла, которую застрелили в подвале.
— Павел, — следователь наклонился вперёд. — У нас есть доказательства, что Али прилетал в Москву два года назад. Вы встречались с ним. Где?
— В ресторане, — вырвалось у Павла.
— В каком?
— «Пушкинъ». На Тверском бульваре.
— Кто ещё был?
— Не знаю, — Павел закусил губу. — Я не помню.
— Помнишь, — голос Иванова стал тяжёлым. — И мы это узнаем. А пока — подпишите протокол.
Павел подписал. Руки его тряслись так сильно, что он едва смог вывести свою фамилию.
— Отведите, — сказал следователь.
Конвоиры подхватили Павла под руки.
— Я хочу увидеть жену, — прошептал он.
— Какую из нескольких? Карину? Бывшую жену если что, — поправил Иванов. — Невозможно. Она не хочет.
— Передайте ей…
— Передавайте сами. На суде.
Павла увели.
---
В камере он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в стену. В ней было окно — маленькое, под потолком, с решёткой. Сквозь него пробивался тусклый свет, и Павел видел кусочек неба. Серого, низкого, чужого. Не такого, каким он был в Турции — голубым, бесконечным, манящим. Там, в Турции, он чувствовал себя королём. Знал, что его боятся, уважают, слушаются. А здесь — он был никем. Червяком. Пылью под ногами тех, кто смотрел на него с презрением.
— Павел! — крикнул кто-то из соседней камеры.
— Что? — отозвался он.
— Дерьмо ты, Павел! — ответили ему. — Продал бабу — и сам теперь продался.
— Я не продался, — пробормотал он, но его никто не слышал.
— Ты знаешь что делают на тюрьме с такими как ты, пока жив. Готовь юбку!
Вечером, после ужина (жидкий суп, кусок хлеба, кружка чая), он лёг на кровать, закрыл глаза. Сон не шёл. Мысли путались, кружились, как мухи над падалью.
«Карина, — думал он. — Варвара. Настя. Амина. Столько имён. Столько судеб, которые я сломал».
Он не знал, сколько их было. Десять? Двадцать? Сто? Али вёл учёт, но Павел старался не запоминать. Гораздо легче продавать товар, у которого нет имени и лица. А когда у товара появляется имя — становится труднее. А когда появляется лицо — невозможно.
— Не плачь, — сказал он себе, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Ты не заслуживаешь слёз.
---
На третий день в камеру подбросили записку.
Павел нашёл её утром, под подушкой — маленький, сложенный вчетверо листок бумаги, на котором было написано от руки, чётким, каллиграфическим почерком:
«Дружище. Если откроешь рот, мы убьём твою мать. Если будешь молчать — убьём только тебя. Выбирай. Твои друзья и Али».
Павел прочитал записку три раза. Потом четвёртый. Потом пятый. Глаза его расширились, дыхание перехватило. Он попытался порвать листок — бумага не поддалась, только помялась. Он сунул её в рот, пытаясь проглотить, но она застряла в горле, и он закашлялся, выплюнул на пол.
— Что это? — спросил он, обращаясь к пустоте.
Никто не ответил.
Он сидел на кровати, сжимая в кулаке мокрый, измятый листок, и думал. Али. Али не забыл его. Али следил за ним даже из Турции, из-за решётки. Али был везде. Али был сильнее.
«Если откроешь рот, мы убьём твою мать».
Мать. Старая, седая, с больным сердцем. Она жила в Подмосковье, в маленьком доме, где они когда-то были счастливы — до того, как отец ушёл, до того, как Павел свернул на кривую дорожку. Мать не знала, чем он занимается. Она думала, что он бизнесмен, что он торгует стройматериалами, что он честный человек. Она жила и не в чём себе не отказывала, он постоянно пополнял её карту крупными суммами и она была рада жить не на одну пенсию. Думала бизнес у сына идёт в гору. Если бы она только знала какой это бизнес.
— Прости, мама, — прошептал Павел. — Я не хотел.
В соседней камере кто-то засвистел — весёлую, беззаботную мелодию. Павел закрыл уши руками, но свист всё равно пробивался сквозь пальцы, как иголка в мозг.
— Заткнись! — закричал он.
— Сам заткнись, продавец мяса! — ответили ему.
Павел замолчал. Лёг на кровать, свернулся калачиком, как маленький. Слёзы текли по его щекам, падали на подушку, на грязную простыню, на серое одеяло.
«Что мне делать? — думал он. — Говорить правду или молчать? Спасти себя или спасти мать?»
Он не знал ответа.
---
На следующий день его снова вызвали на допрос.
— Павел, — следователь Иванов сидел за столом, как обычно, — вы что-то скрываете.
— Я ничего не скрываю, — ответил Павел, глядя в сторону.
— Врёте, — Иванов положил на стол листок бумаги. — Это ваше? Мы нашли в камере.
Павел посмотрел. Записка. Та самая, которую он выплюнул. Кто-то подобрал и отдал следователю.
— Это… это не моё, — сказал он.
— Чьё же?
— Не знаю. Кто-то подбросил.
— Кто?
— Может быть, заключённые. Они меня не любят.
— Не любят, — согласился Иванов. — Али их научил? Или кто-то другой?
Павел молчал. В голове стучало: «Не говори. Молчи. Иначе мать умрёт».
— Павел, — голос следователя стал мягче, почти отеческим. — Мы можем защитить вашу мать. Поместим её в безопасное место. Сменим документы. Увезём в другой город.
— Вы не сможете, — покачал головой Павел. — Али везде. У него везде люди.
— У нас тоже люди, — твёрдо сказал Иванов. — И мы сильнее.
— Али сильнее, — прошептал Павел.
— Вы так думаете?
— Я знаю.
Следователь вздохнул. Сделал пометку в блокноте.
— Хорошо, — сказал он. — Вернёмся к этому позже. А сейчас — расскажите про Эмира.
— Про кого?
— Не притворяйтесь. Эмир. Партнёр Али в Дубае. Вы с ним встречались. Рассказывали ему о девушках.
Павел замер. Эмир. Тот, кто купил Настю и Амину. Тот, кто приказал запереть их в подвале. Тот, кто смеялся, когда Павел говорил, что у него есть «отборный товар».
— Я не знаю никакого Эмира, — сказал Павел.
— Знаете, — жёстко сказал Иванов. — И мы докажем.
Он вызвал конвоиров. Павла увели.
В коридоре он столкнулся с другим заключённым — молодым, с бритым затылком, с татуировкой на шее.
— Слышь, девочка, — прошипел тот. — Али передал, что если ты не закроешь рот, то твоей матери не поздоровится. У неё уже гости. Понял?
Павел кивнул.
Он понял.
---
В камере он сидел в темноте и думал о смерти.
Своей или чужой — не важно. Важно было прекратить эту пытку. Не спать по ночам. Бояться каждого шороха. Ждать, когда придёт убийца. Или когда придёт следователь.
«Если я признаюсь во всём, меня посадят пожизненно. Если буду молчать — всё равно посадят. Но мать останется жива».
— Мама, — прошептал он. — Прости меня.
Он лёг на кровать, закрыл глаза. Сон не шёл. В голове крутились имена: Карина, Варвара, Настя, Амина, Айше, Лейла, Ахмед. Мёртвые и живые. Преданные и предатели.
— Я не хотел, — сказал он. — Я не хотел никого убивать.
Но было поздно.
---
Через неделю его мать перевезли в другой город.
Павел узнал об этом от адвоката.
— Вашу мать эвакуировали сотрудники ФСБ, — сказал он. — Она в безопасности.
— А если Али найдёт её?
— Не найдёт, — адвокат покачал головой. — Мы сменили документы, адрес, даже имя.
Павел выдохнул. Впервые за долгое время он почувствовал облегчение.
— Спасибо, — сказал он.
— Не благодарите, — ответил адвокат. — Это работа следователя. Он настоял.
Павел закрыл глаза.
«Следователь, — подумал он. — Иванов. Тот, кто задаёт вопросы. Тот, кто копает правду. Тот, кто не боится Али».
— Я расскажу всё, — сказал Павел адвокату.
— Что?
— Всё. О встречах. О поставках. О партнёрах. О деньгах. О том, кто прикрывал.
— Вы уверены?
— Уверен. Мать в безопасности. Мне больше нечего терять.
Адвокат кивнул.
— Завтра поговорим со следователем.
---
Ночью Павлу приснился Ахмед.
Он стоял в темноте, смотрел на Павла пустыми глазами.
— Ты убил меня, — сказал Ахмед.
— Я не хотел, — ответил Павел.
— Хотел, — Ахмед покачал головой. — Ты хотел денег. И ты их получил. А теперь ты будешь гореть в аду.
— Я уже в аду, — сказал Павел.
— Это только начало, — ответил Ахмед и исчез.
Павел проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле.
— Это только начало, — повторил он. — Только начало.
Он сел на кровати, обхватил колени руками и стал ждать утра.
Ждать допроса. Ждать суда. Ждать приговора.
Ждать конца.
---
Прошёл месяц. Тридцать дней, которые растянулись в вечность.
Карина почти не выходила из дома — сидела в комнате, перечитывала старые письма, смотрела новости по телевизору, ждала. Иногда к ней приезжали сёстры — Злата привозила домашние пирожки и рассказывала, как устроилась на работу, Лена показывала новые рисунки, Рита жаловалась, что кот съел её рассаду на подоконнике. Варвара звонила каждый вечер — спрашивала, не передумала ли Карина. «Не передумала», — отвечала Карина.
— Я боюсь, — призналась Варвара однажды.
— Чего? — спросила Карина.
— Что он выйдет. Что его оправдают. Что все наши мучения будут напрасны.
— Не выйдет, — твёрдо сказала Карина. — Доказательств слишком много. И мы — свидетели.
— А если адвокаты перевернут всё в его пользу?
— Не перевернут, — Карина сжала трубку. — Потому что правда на нашей стороне.
Варвара вздохнула.
— Ты сильная, — сказала она. — Я бы не выдержала.
— Выдержала бы, — ответила Карина. — Если бы пришлось.
Они попрощались. Карина положила трубку, подошла к окну. На улице шёл снег — первый в этом году, белый, пушистый, чистый. Она смотрела, как снежинки падают на землю, и думала о том, что когда-то любила зиму. Теперь не знала. Всё смешалось — боль, страх, надежда, гнев.
— Завтра суд, — сказала Даша, заглядывая в комнату. — Ты волнуешься?
— Волнуюсь, — честно ответила Карина.
— Я тоже, — призналась Даша.
Они обнялись. Молча, крепко, как умеют обниматься только те, кто прошёл через ад.
---
Утром Карина встала затемно.
Долго стояла под душем, смотрела, как вода стекает по телу, и повторяла про себя: «Я — сильная. Я — выжила. Я — не боюсь». Потом оделась — в тёмно-синее платье, скромное, строгое, которое выбрала с помощью тёти Клавы. На шее — крестик Айше. В кармане — платок Ахмеда.
— Ты красивая, — сказала тётя Клава, поправляя воротник её платья. — Иди с Богом.
— Спасибо, — прошептала Карина.
Она вышла из квартиры. Внизу ждали машины — чёрный «Фольксваген» Алексея и несколько других, с адвокатами и свидетелями.
— Садитесь, — сказал Алексей, открывая дверь.
— Все здесь? — спросила Карина.
— Все, — кивнул он. — Злата, Лена уже в суде. Варвара приехала с родителями. Даша тоже.
— А Рита?
— Рита в зале. Обещала сидеть тихо.
Карина села в машину. Ехали молча. Она смотрела в окно на московские улицы, на людей, которые шли по своим делам, и думала: «Сегодня решится моя судьба. Не только моя — наша. Всех, кого он продал».
У здания суда было много людей. Журналисты, правозащитники, волонтёры, просто зеваки.
— Идите за мной, — сказал следователь Иванов, встречая её у входа. — Я проведу вас в зал.
— Спасибо, — кивнула Карина.
Они прошли через кордон полиции, мимо охранников с автоматами, мимо людей с плакатами — «Справедливость для жертв!», «Нет рабству!», «Павел — убийца!». Кто-то крикнул: «Карина, вы героиня!». Она не обернулась.
Зал был большим, с высокими потолками, деревянными панелями на стенах и рядами скамеек для зрителей. Карина села в первый ряд. Рядом — Злата, Лена, Варвара, Даша, Рита. Все, кто смог приехать.
— Держись, — сказала Злата, сжимая её руку.
— Держусь, — ответила Карина.
— Он уже здесь, — прошептала Варвара, кивая на клетку.
Карина посмотрела. Павел сидел в клетке для подсудимых — за стеклом, с охраной. Он был в сером костюме, подаренным адвокатом, но выглядел старше своих лет. Глаза его были пустыми, лицо — бледным, руки — дрожащими.
«Ты боишься, — подумала Карина. — Бойся. Я тоже боялась. В трюме. В подвале. Когда умирал Ахмед. Теперь твой черёд».
Судья вошёл. Все встали.
— Слушается дело по обвинению Павла в торговле людьми, организации преступного сообщества, создании рабского труда и других преступлениях, — объявила она.
Началось заседание.
---
Прокурор зачитывал обвинение почти час. Карина слушала, не перебивая, и каждое слово отзывалось в ней болью. «Торговля людьми», «организация преступного сообщества», «рабский труд», «изнасилования», «покушение на убийство». Она смотрела на Павла, который сидел в клетке, опустив голову, и не чувствовала ничего, кроме ненависти.
— Слово предоставляется потерпевшим, — объявила судья.
Карина поднялась. Зал замер.
— Я Карина, — сказала она, глядя прямо на Павла. — Бывшая жена подсудимого. Я была продана им в рабство в Турцию.
Она рассказывала о том дне, когда вернулась с работы раньше и спряталась в чулане. О разговоре, который услышала. О пяти миллионах долларов. О трюме корабля. О гареме. О девушках, которые умирали от болезней, потому что их не лечили. О Зое, которую забили плетьми. О Тамаре, которая сгорела от туберкулёза. О Лейле, которую убили. Об Ахмеде, который погиб, защищая их.
В зале кто-то плакал. Карина не плакала.
— Ведь он не человек, — сказала она, глядя на Павла. — Он — зверь. Зверей надо изолировать от общества. Навсегда.
— Я требую справедливого наказания, — закончила она. — Пожизненного лишения свободы.
Она села. Злата обняла её.
— Ты молодец, — прошептала она.
— Я не закончила, — ответила Карина. — Но остальное скажут другие.
Следующей вышла Лена. Она рассказывала, как Павел продал её «другу детства», как её везли в фургоне вместе с другими девушками, как она потеряла надежду, как хотела умереть. Её голос дрожал, но она держалась.
Потом — Варвара. Она плакала, рассказывая, как Павел обманул её, как назвал «романтическим путешествием», как привёз в ад.
— Я ненавижу тебя, — крикнула она, глядя на клетку. — Ненавижу!
Конвой попросил её успокоиться. Варвара села, уткнувшись в плечо Карины.
— Ты справилась, — сказала Карина, гладя её по голове.
— Я не хотела плакать, — всхлипнула Варвара.
— Ничего, — Карина улыбнулась. — Это нормально. Мы все плакали.
Судья объявила перерыв. Зал наполнился гулом — люди обсуждали показания, журналисты строчили в телефонах, адвокаты шептались с подзащитными.
— Идёмте, — сказала Злата, поднимаясь. — Нам нужно выйти на воздух.
Они вышли в коридор. Там было многолюдно — свидетели, журналисты, просто любопытные.
— Карина, можно интервью? — крикнул кто-то.
— Потом, — ответил следователь Иванов, загораживая её собой.
— Карина, вы верите в справедливость? — спросил другой.
— Верю, — сказала Карина. — Потому что иначе зачем всё это?
Они вышли на улицу. Снег всё шёл — белый, пушистый, тихий.
— Холодно, — сказала Даша, ёжась.
— А мне тепло, — ответила Карина. — Внутри. Наверное, от того, что скоро всё кончится.
---
Судья объявила продолжение заседания.
Зал суда был полон. Павел сидел в клетке для подсудимых, опустив голову, и слушал, как прокурор зачитывает обвинение. Слова летели мимо — «торговля людьми», «организация преступного сообщества», «рабский труд» — они не касались его, как вода не касается жирной поверхности. Он был пуст. Выжжен. Мёртв внутри.
— Подсудимый, встаньте, — сказал судья.
Павел поднялся. Механически, как заводная кукла. Глаза его смотрели в пол, на серую плитку, на которой виднелись чьи-то следы.
— Свидетель обвинения, — объявил судья. — Пригласить.
Дверь открылась. Павел поднял голову и замер.
В зал вошла женщина. Седая, чуть сгорбленная, с лицом, изборождённым морщинами, как старая карта забытой войны. Она держалась за стену, потому что ноги не слушались. Её трясло. Павел узнал её. Это была его мать. Та, кто родила его, кто кормила с ложки, кто лечила, когда он болел. Та, кто верила в него, когда никто не верил. Та, кто говорила: «Сынок, ты у меня самый лучший».
— Мама, — прошептал он. Губы его дрожали. — Мама, прости.
Мать подошла к микрофону. Она смотрела на него, и в её глазах была такая боль, что Павел не выдержал — опустил голову снова.
— Свидетель, представьтесь, — сказал судья.
— Антонина Васильевна, — голос её был слабым, но твёрдым, как натянутая струна. — Мать подсудимого.
— Вы хотите дать показания?
— Нет, — она покачала головой. — Я хочу сказать ему кое-что. Лично.
— Это не предусмотрено процедурой…
— Пожалуйста, — Антонина Васильевна посмотрела на судью. — Я прошу. Мне немного осталось. Я старая. Пусть он услышит.
Судья помедлил, потом кивнул.
— Хорошо. Говорите.
Мать повернулась к сыну. Посмотрела на него — в глаза, прямо, как когда-то, когда он был маленьким и плакал от того, что упал с велосипеда.
— Павел, — сказала она. — Я хотела тебя убить. Сама. Своими руками.
Зал замер. Павел вздрогнул, поднял голову.
— Когда мне сказали, что ты наделал, я взяла нож, — продолжала она. — Хотела приехать сюда и зарезать тебя. Потому что такому, как ты, не место на земле.
— Мама… — прошептал Павел.
— Не называй меня мамой! — голос её сорвался на крик. — Ты не мой сын! Я отказываюсь от тебя! Ты не достоин зваться моим сыном!
— Мамочка, прости, — Павел заплакал. Слёзы текли по его щекам, падали на серую плитку, на наручники, на тюремную робу. — Я не хотел, я не знал…
— Не знал? — Антонина Васильевна повысила голос. — Ты продавал людей, Павел! Живых людей! Девочек! Ты — монстр!
— Я исправлюсь, — всхлипнул он. — Я помогу найти других. Я расскажу всё.
— Поздно! — она махнула рукой. — Слишком поздно.
— Мама, не отрекайся от меня, — он упал на колени в клетке, но конвой поднял его. — Ты — всё, что у меня есть.
— У тебя ничего нет, — жёстко сказала мать. — И никогда не было. Ты потерял всё, когда продал первую девушку.
— Я верну долги, — умолял он. — Я искуплю.
— Искупить такое нельзя, — Антонина Васильевна покачала головой. — И никогда не прощу. Забудь, что у тебя была мать. У тебя её нет.
Она повернулась и пошла к выходу. Медленно, держась за стену, потому что ноги не слушались. Потому что сердце разрывалось на части, но она не показывала этого.
— Мама! — закричал Павел. — Мама, не уходи!
Она не обернулась. Дверь закрылась.
Павел стоял на коленях, уткнувшись лицом в пол, и рыдал. Конвоиры подняли его, усадили на место. В зале было тихо. Даже журналисты не щёлкали камерами.
Судья объявила перерыв. Павла увели. Он шёл, спотыкаясь, не видя дороги. В голове стучало: «Ты не мой сын. Ты не мой сын. Ты не мой сын».
— Мама, — прошептал он в пустоту. — Мамочка, прости.
Никто не ответил.
---
Перерыв закончился и судья снова зашла в зал.
Защита Павла пыталась смягчить приговор — говорила о раскаянии, о сотрудничестве со следствием, о том, что он был «пешкой в руках Али и ему угрожали». Но улик было слишком много. Записи с телефона Ахмеда, показания десятков свидетелей, документы из гарема.
— Подсудимый, вам предоставляется последнее слово, — сказала судья.
Павел встал. Его колени дрожали, голос прерывался.
— Я… я виноват, — начал он. — Я совершил ужасные вещи. Я прошу прощения у своих жертв. Прошу снисхождения у суда, заменить высшую меру на колонию и годы в ней.
Он посмотрел на Карину. Она не отвела взгляд.
— Я не жду, что меня простят, — продолжил он. — Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но я прошу о снисхождении. Я хочу искупить свою вину.
— Как? — спросил прокурор.
— Я буду работать на благо общества, — ответил Павел. — Помогать жертвам торговли людьми. Рассказывать о том, как работают сети.
— Слишком поздно, — сказал прокурор.
— Слишком поздно, — повторил кто-то из зала.
Судья объявила, что удаляется на совещание. Зал загудел.
— Уходим, — сказала Злата, поднимаясь.
— Нет, — Карина покачала головой. — Я останусь. Я должна услышать приговор.
— Но это может занять несколько часов.
— Я подожду.
Они ждали три часа. Три долгих, бесконечных часа. Карина сидела на скамейке, сжимая в руке платок Ахмеда, и смотрела на дверь, из которой должна была выйти судья.
— А если его оправдают? — прошептала Варвара.
— Не оправдают, — твёрдо сказала Карина.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Потому что правда на нашей стороне.
Дверь открылась. Судья вошла. Все встали.
— Суд посовещался и ... — объявила она, — и вынес приговор.
Замолчали даже те, кто перешёптывался.
— Именем Российской Федерации, — читала судья, — Павел признан виновным по всем статьям обвинения. Назначить наказание — пожизненное лишение свободы. Без права на амнистию.
Зал взорвался.
Кто-то закричал «Слава богу!», кто-то заплакал, кто-то захлопал. Карина смотрела на Павла, который стоял в клетке, бледный, как стена. Конвой надел на него наручники.
— Уведите, — приказал судья.
Карина не выдержала, и подбежав к клетке с Павлом, плюнула в него что было сил, прямо ему в лицо.
В зале одобрительно захлопали снова и какая-то женщина крикнула:
— Карина, так ему! За всех женщин!
Павел обречённо сел в клетке, закрыл лицо руками. Подошли конвоиры.
Павла увели. Карина смотрела ему вслед, пока дверь не закрылась.
— Свободны, — прошептала она.
— Свободны, — эхом отозвались девушки.
Они обнялись. Все вместе — Карина, Злата, Варвара, Лена, Даша, Рита. Долго, крепко, как когда-то в гареме, как когда-то в подвале, как когда-то на берегу моря.
— Мы сделали это, — сказала Злата.
— Мы сделали, — кивнула Карина.
— Что теперь? — спросила Варвара.
— Теперь — жить, — ответила Карина. — По-настоящему. Свободно. И искать остальных.
Из зала не расходились. Журналисты окружили их, фотографы щёлкали камерами, кто-то кричал: «Улыбнитесь, вы героини!».
— Я не героиня, — сказала Карина в объектив. — Я просто женщина, которая выжила.
— И которая помогла выжить другим, — добавила Злата.
— И которая будет искать тех, кто ещё не нашёл свободу, — закончила Лена.
Камера зажужжала, фиксируя их лица — усталые, но счастливые, заплаканные, но светящиеся.
— Карина, — спросила журналистка, — что вы чувствуете?
— Справедливость, — ответила Карина. — Наконец-то.
Она вышла из зала. В коридоре её догнал следователь Иванов.
— Поздравляю, — сказал он, пожимая ей руку.
— Спасибо, — ответила Карина.
— Вы будете апелляцию подавать?
— Нет. Мы получили то, что хотели.
— Удачи вам, — сказал Иванов.
— И вам, — кивнула Карина.
Она вышла на улицу. Снег перестал, выглянуло солнце.
— Свободны, — повторила она.
— Свободны, — эхом отозвались девушки.
Они стояли на ступенях суда, глядя в небо, и улыбались. Плакали и улыбались одновременно.
---
Здание суда гудело, как растревоженный улей. Люди не расходились — стояли в коридорах, обнимались, плакали, смеялись. Кто-то кричал «Слава богу!», кто-то просто молча сжимал кулаки и смотрел в одну точку, не веря, что всё кончилось. Карина вышла на улицу первой. За ней — Злата, Варвара, Лена, Даша, Рита. Все, кто пережил ад. Все, кто выжил.
— Ты как? — спросила Злата, обнимая её за плечи.
— Я как надо, — ответила Карина. Голос её был ровным, спокойным, но внутри всё дрожало — мелкая, противная дрожь, которую невозможно было остановить. — А ты?
— Я плачу, — призналась Злата, вытирая слёзы. — Но это хорошие слёзы.
— Они все хорошие, — сказала Лена, стоя чуть поодаль. — После того, что мы пережили, любые слёзы — хорошие.
Варвара подошла к Карине, прижалась к ней, как маленькая.
— Я не верила, что это случится, — прошептала она. — До последнего не верила.
— А я верила, — ответила Карина, гладя её по голове. — Я должна была верить. Ради всех нас.
— Что теперь? — спросила Лена, вытирая слезы.
— Теперь — жить, — сказала Карина. — По-настоящему. Без страха. Без прошлого.
— А прошлое?
— Прошлое останется с нами, — твёрдо сказала Карина. — Но оно не будет держать нас в клетке.
Из здания суда вышли журналисты. Они окружили девушек плотным кольцом, микрофоны уткнулись в лица, камеры зажужжали, заморгали красными огоньками.
— Карина, Карина, скажите несколько слов!
— Что вы чувствуете?
— Как вы будете жить дальше?
Карина подняла руку, призывая к тишине. Журналисты замолчали.
— Я не героиня, — сказала она в объектив. Глаза её блестели, но она не плакала. — Я просто женщина, которая выжила. Которая нашла в себе силы не сломаться. Которую поддерживали другие женщины — такие же, как я.
— Что вы хотите сказать тем, кто сейчас в рабстве? — спросила журналистка с тёмными волосами и добрыми глазами.
— Не сдавайтесь, — ответила Карина. — Мы вас найдём. Мы вас освободим. Вы не одни.
— А что вы скажете Павлу, если он сейчас смотрит на вас?
Карина посмотрела на здание суда, на окна, за которыми, наверное, ещё шли какие-то процедуры, на дверь, за которой скрылся Павел.
— Я бы сказала ему: «Ты проиграл, Паша. Мы победили. Не ты, не твои деньги, не твои связи — мы. Твои жертвы. Те, кого ты считал товаром».
— Вы его ненавидите?
— Нет, — Карина покачала головой. — Ненависть — это слишком сильное чувство. Я его презираю. И я рада, что справедливость восторжествовала.
Журналисты защебетали снова, но Карина подняла руку.
— Хватит, — сказала она. — Спасибо за поддержку. Но сейчас мы хотим побыть вместе.
Она отошла от микрофонов. Девушки последовали за ней.
— Куда теперь? — спросила Даша.
— В кафе, — ответила Карина. — То, где мы сидели после очной ставки. Помните?
— Помним, — кивнула Лена. — Там вкусные булочки с корицей.
— И горячий шоколад, — добавила Рита.
— Тогда едем, — улыбнулась Карина.
Они сели в две машины. Карина, Злата и Варвара— в первую. Лена, Даша и Рита — во вторую. Рита села за руль — она любила водить, это успокаивало её.
— Ты заметила? — спросила Злата, когда машины тронулись.
— Что? — спросила Карина.
— В зале, когда огласили приговор, люди встали и захлопали. Тебе.
— Не мне, — покачала головой Карина. — Нам. Всем, кто выжил.
— И тебе тоже, — сказала Варвара, сжимая её руку.
— Может быть, — согласилась Карина.
В кафе было уютно. Пахло корицей, ванилью и свежесваренным кофе. Девушки заняли большой стол у окна. Заказали чай, горячий шоколад, булочки, пирожные.
— Я хочу тост, — сказала Злата, поднимая чашку с чаем.
— Давай, — кивнула Карина.
— За нас, — сказала Злата. — За тех, кто выжил. За тех, кого мы потеряли. За тех, кого ещё найдём.
— За нас, — повторили девушки хором.
Они пили чай, ели булочки, говорили о пустяках — о погоде, о планах на будущее, о том, что Лена хочет купить мольберт, а Рита — поехать в деревню к родственникам. Никто не говорил о прошлом. Оно было слишком близко, чтобы говорить о нему.
— Карина, — позвала Варвара.
— М?
— Ты боишься, что Павла могут выпустить по амнистии?
— Нет, — ответила Карина. — Пожизненное — это пожизненное. Он не выйдет.
— А если через десять лет помилуют?
— Не помилуют, — уверенно сказала Карина. — Слишком громкое дело. Слишком много жертв.
— Я хочу забыть его, — прошептала Варвара.
— Я тоже, — сказала Карина. — Но не получится. Он останется с нами. Шрамом. Но шрамы — это часть нас. Они напоминают, что мы выжили.
Они просидели в кафе до вечера. Говорили, смеялись, плакали. Иногда замолкали, смотрели в окно на падающий снег и просто молчали.
— Карина, — сказала Рита, когда они уже собирались уходить.
— Да?
— Ты помнишь, что обещала Лейле?
— Помню, — Карина коснулась крестика на шее. — Найти Настю и Амину. Айше. И других.
— Когда начнём?
— Совсем скоро, — ответила Карина. — Сегодня — праздник. Завтра — работа.
Девушки разъехались по домам. Карина и Даша поехали к тёте Клаве.
Всю дорогу молчали. Карина смотрела на ночной город, на огни, на снег, который всё падал и падал, укрывая землю белым покрывалом.
— Ты счастлива? — спросила Даша.
— Ещё нет, — честно ответила Карина. — Но я на пути.
---
Дома их ждала тётя Клава. Она накрыла стол — борщ, котлеты, пирог с капустой. Заставила девушек есть, пить чай с малиновым вареньем.
— Ну что, дочки, — сказала она, когда они сели за стол. — Свободны?
— Свободны, — ответила Карина.
— И правильно, — тётя Клава перекрестилась. — Чтоб он там сгнил, злодей.
— Тётя Клава, — Карина улыбнулась. — Вы не ругайтесь.
— А я и не ругаюсь, — старушка покачала головой. — Я молюсь. Чтобы справедливость была.
— Она была, — сказала Даша. — Сегодня.
— Ну и слава богу, — тётя Клава перекрестилась ещё раз.
После ужина Карина вышла на балкон. Ночь была тихой, звёздной, холодной. Она смотрела в небо, и ей казалось, что Ахмед смотрит на неё оттуда. И Лейла. И Дима. И все, кто не дожил до этого дня.
— Мы сделали это, — прошептала Карина. — Не я одна. Мы все.
Ветер колыхнул её волосы, будто кто-то погладил её по голове.
— Я найду Айше, — сказала она. — И других. Я обещаю.
В комнате заиграла тихая музыка — тётя Клава включила радио. Карина вернулась в комнату, легла на кровать, закрыла глаза.
— Ты спишь? — спросила Даша из соседней комнаты.
— Нет, — ответила Карина.
— Я тоже.
— Давай чай пить?
— Давай.
Они сидели на кухне, зажгли свечу, пили чай с мятой. Тихо-тихо, чтобы не разбудить тётю Клаву.
— Карина, — сказала Даша.
— М?
— Ты не боишься завтрашнего дня?
— Нет, — ответила Карина. — Завтра — новый день. Первый день новой жизни.
— А послезавтра?
— Послезавтра начнём искать Айше.
— А если не найдём?
— Найдём, — твёрдо сказала Карина. — Я обещала Лейле.
Они допили чай, погасили свечу.
— Спокойной ночи, — сказала Даша.
— Спокойной ночи, — ответила Карина.
Она легла, закрыла глаза и провалилась в сон. Ей снилось море — бескрайнее, синее, свободное. И девушки на берегу. Все, кого она спасла. И те, кого ещё спасёт.
---
Утром Карину разбудили крики под окном. Она подошла к окну, выглянула. Внизу стояли журналисты — человек десять, с камерами, микрофонами, блокнотами.
— Карина! Карина! — кричали они.
— Что им надо? — спросила Даша, подходя к окну.
— Хотят интервью, — вздохнула Карина.
— Будешь говорить?
— Буду, — она оделась, спустилась вниз.
Журналисты окружили её, защебетали:
— Карина, как вы себя чувствуете после приговора?
— Что вы скажете другим жертвам торговли людьми?
— Будете ли вы продолжать бороться?
— Я чувствую справедливость, — сказала Карина. — Наконец-то. Это то, ради чего мы жили всё это время. Мы не радуемся, не ликуем. Мы просто знаем, что закон победил.
— Что вы скажете своим подругам, которые сейчас здесь, с вами?
— Скажу спасибо, — Карина посмотрела на Злату, которая тоже вышла из подъезда. — Без них я бы не справилась.
— А что вы скажете Павлу?
— Ничего, — ответила Карина. — Он ничего не заслужил. Ни слов, ни слёз, ни прощения.
— Вы его простили?
— Нет, — твёрдо сказала Карина. — И никогда не прощу. Некоторые вещи прощать нельзя.
Журналисты хотели задать ещё вопросы, но Карина подняла руку.
— Хватит, — сказала она. — Спасибо за поддержку. Но сейчас я хочу побыть с подругами.
Она отошла от микрофонов. Журналисты не расходились, но и не настаивали.
— Злата, — позвала Карина.
— Да?
— Поехали на кладбище. Проведаем Диму.
— Поехали, — кивнула Злата.
Злата и Карина сели в машину такси. Даша вся в слезах поехала домой. Дорога была долгой. Карина смотрела в окно, молчала.
— О чём думаешь? — спросила Злата.
— Об Ахмеде, — ответила Карина. — О том, как он играл в шахматы. О том, как улыбался. О Диме. О том, как они погибли.
— Они не зря умерли, — сказала Злата. — Они умерли за нас.
— Я знаю, — Карина сжала кулаки. — Поэтому мы должны жить. Достойно. Свободно.
На кладбище было тихо. Снег лежал на могилах, кресты чернели на белом фоне. Карина нашла могилу Димы — деревянный крест, табличка с именем, датами.
— Здравствуй, друг, — сказала Карина, опускаясь на колени. — Мы сделали это. Павла посадили пожизненно. Справедливость восторжествовала.
Она положила цветы — алые гвоздики, которые любил Дима.
— Я не забуду тебя, — прошептала она. — И Лейлу. И Ахмеда. И всех, кто не дожил.
— Они смотрят на нас, — сказала Злата, стоя рядом. — И гордятся.
— Надеюсь, — ответила Карина.
Она постояла ещё немного, потом встала, отряхнула колени.
— Поехали, — сказала она. — Жизнь продолжается. А моя борьба только начинается.
---
Через несколько дней Карина снова стояла на берегу Чёрного моря.
Она приехала одна — Даша осталась с тётей Клавой, Злата была на работе, другие девушки занимались своими делами. Но Карина чувствовала их рядом — в сердце, в мыслях, в каждой клетке тела.
Море было холодным, серым, неспокойным. Волны бились о берег, ветер трепал волосы, чайки кричали где-то в вышине.
— Свободны, — прошептала Карина, глядя вдаль.
Она достала из кармана крестик Айше, поцеловала его, убрала обратно. Затем — тетрадь со списком имён. Открыла её, перечитала знакомые строки: Настя, Амина, Айше, Злата, Варвара, Лена, Даша, Айлин, Рита. И другие — десятки имён, которые ещё предстояло найти.
— Мы свободны, а вы ещё нет. Но мы найдём вас, — сказала Карина. — Всех. Освободим. Я обещаю.
Она убрала тетрадь в карман, достала телефон Ахмеда — старую раскладушку, которую хранила как зеницу ока. На экране — фотография, где они стоят вместе: Карина, Настя, Амина, Ахмед, Лейла. Все живы. Все улыбаются.
— Спасибо вам, — прошептала Карина. — За всё.
Ветер стих. Волны успокоились. Чайки замолчали.
Карина посмотрела в небо, улыбнулась и пошла прочь от моря.
Впереди была новая жизнь. Без клеток. Без страха.
Продолжение выше, вижу вам интересна эта история и что будет дальше с Кариной и другими девушками. Нужна ваша активность, и будет быстрее продолжение, спасибо за понимание и поддержку друзья
Начало истории выше, а продолжение будет ниже если интересно и вы поддержите канал и автора
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!
Поблагодарить за рассказ можно нажав на баннер выше