Конверт был жёлтый, плотный, и Марина расписалась за него прямо в тапочках, не раскрывая. Курьер сунул планшет, буркнул про ещё восемь адресов и ушёл. Имя истца она увидела ещё во дворе: Колесников Сергей Анатольевич. Бывший муж. Тот самый, который позавчера прислал Артёмке голосовое — поздравлял с двадцатилетием заранее, обещал привезти подарок «достойный мужчины».
Подарком оказался иск о разделе совместно нажитого имущества.
Студия на Кантемировской, тридцать два метра, оформленная в две тысячи семнадцатом. Колесников требовал свою половину. Или денежную компенсацию — три миллиона девятьсот тысяч.
Марина села на ступеньку подъезда. Из открытой двери тянуло сыростью. Она перечитала второй раз, третий. Цифра не менялась. А наверху в духовке стыла запеканка — Артём обещал заехать с друзьями к шести.
***
— Мам, ты чего бледная?
Артём стоял в прихожей с тортом и букетом для неё — гвоздики и розовые ромашки, как всегда. Друзья за его спиной разувались, шумели.
— Иди, иди. Сейчас всё на стол поставлю.
Конверт она спрятала в ящик с квитанциями. До конца вечера улыбалась, подкладывала салат, смеялась над шутками Артёминых однокурсников. Никита, тот рыжий, с архитектурного, рассказывал, как они на спор полезли ночью на крышу общаги. Марина кивала и думала про мать, царствие небесное. Та четыре года копила на эту студию. Продала свой гарнитур, заняла у сестры, добавила со сберкнижки. Восемьсот тысяч в семнадцатом — первый взнос и почти половина стоимости. Остальное доложили с Колесниковым.
И вот теперь Колесников хочет половину.
Дети ушли в полночь, обнимая Артёма и обещая «продолжение в баре». Сын остался — заметил, что мать сама не своя.
— Что случилось?
Она достала конверт. Молча.
Артём читал долго. Шевелил губами, как в детстве, когда учил стихи.
— Это же бабушкины деньги. Бабушкины.
— Юридически — нет. Куплено в браке. Значит, общее.
— Но он же знает! Он сам тогда говорил, что это для меня, чтобы я в Питере учился по-человечески, а не в общаге!
— Артём. Сядь.
Сын сел.
— Я завтра ему позвоню.
***
Колесников взял трубку с третьего гудка. На фоне работал телевизор, что-то про ремонт.
— О, Маришка. Получила?
— Серёжа. Ты в своём уме?
— А что не так-то? По закону всё. Имущество совместное, я свою половину хочу. Имею право.
— Это деньги моей матери. Ты на её похоронах стоял рядом со мной.
В трубке посопели. Потом он сказал — спокойно, с ленцой:
— Марин, ну ты же взрослая женщина. Бабушкины-небабушкины — оформлено как оформлено. Я, между прочим, тоже в эту квартиру вкладывался. Помнишь, в пятнадцатом окна твоей матери менял? Шестьдесят тысяч! Я тебе их и не вспоминал никогда.
— Серёж, шестьдесят тысяч в пятнадцатом и квартира — это разные вещи.
— Вот именно! С процентами и индексацией знаешь сколько? Я считал.
Она молчала. Колесников воспринял молчание как слабину.
— Слушай. По-человечески. Мне эти деньги не на бухло. Алёне ЭКО надо делать, у нас третья попытка. Четыреста тысяч одна попытка, плюс лекарства, плюс хранение… Алёна хочет своего ребёнка, а твой уже взрослый — перебьётся. Сам зарабатывать пойдёт, как все.
Марина положила трубку. Тихо. Налила воды из-под крана, выпила залпом. Артём стоял в дверях.
— Слышал?
— Слышал.
***
К юристу пошли через неделю. Женщина лет пятидесяти, в очках на цепочке, выслушала, полистала документы.
— Шансов оспорить мало. Совместное имущество. То, что деньги давала ваша мать, — нужны доказательства. Расписки есть?
— Какие расписки. Это же мать.
— Перевод был?
— Наличными. На сделке.
— Свидетели?
— Риелтор. Но риелтор уже не помнит, наверное.
Юрист сняла очки.
— Марина Викторовна. Скажу прямо. Пойдёте в суд — потеряете нервы и год жизни. И, скорее всего, проиграете. Лучше договариваться. Платить компенсацию или продавать и делить.
***
Колесников согласился на три миллиона семьсот. «По-родственному скинул», как он выразился. Срок — два месяца. Иначе суд, экспертная оценка, исполнительный лист.
Марина считала по ночам. Своя однокомнатная в залог не годилась — там ипотека до двадцать восьмого года. Накоплений — четыреста тысяч на чёрный день. Сестра в Воронеже одна с двумя детьми, к ней даже подходить стыдно. Кредит под двадцать восемь — это значит платить до пенсии и сверх неё.
Артём пришёл в воскресенье. Сел напротив.
— Я бросаю институт.
— Не пори чушь.
— Мам. Я считал. Курьером плюс по вечерам в баре, минус общага платная, — тысяч сто двадцать в месяц подниму. За год полтора миллиона. Возьмёшь кредит на остаток, я буду помогать.
— Артём. Ты на третьем курсе. Архитектура. Ты с пятого класса об этом мечтал.
— Я доучусь. Заочно. Или потом.
— Никакого «потом» нет. Я тебе запрещаю.
Сын посмотрел на неё. Без злости.
— Мам, я уже подал заявление в академку. Месяц назад. Когда конверт пришёл.
***
Студию выставили в мае. Риелтор — толковая, рекомендовали соседи — нашла покупателей за три недели. Семейная пара, ждали второго, брали под материнский. Сошлись на семи миллионах шестистах.
В день сделки Колесников приехал в МФЦ в новой рубашке. Алёна была с ним — худенькая, с тщательно уложенными волосами, в платье ниже колен. Молчала, держала его под руку. Марина поздоровалась — Алёна кивнула, не поднимая глаз. Артём не поздоровался вообще.
После сделки Колесников подошёл к сыну.
— Тёма. Ну ты пойми. Жизнь такая. Я ж не со зла.
Артём смотрел мимо отца, в стену. Там висел плакат: «Уважаемые посетители, соблюдайте порядок очереди».
— Серёжа, не подходи к нему сейчас, — сказала Марина тихо.
— А ты не лезь. Я с сыном разговариваю.
— Я тебе не сын, — сказал Артём. — Ты мне деньги перевёл. Расчёт окончен.
Колесников хотел что-то ответить, но Алёна потянула его за рукав. Они ушли первыми.
***
В общагу Артём заселился двадцать восьмого августа. Комната на четверых, окно во двор, общая кухня в конце коридора. Марина привезла ему постельное, чайник, две кастрюли и коробку с книгами. Соседи — мальчишки с других факультетов — помогли занести.
Домой она ехала на трамвае. В вагоне было полупусто. Думала о том, что сын будет жить с тремя чужими парнями, что чайник придётся ставить на тумбочку, потому что розетка одна, что зимой там, наверное, дует.
И о том, что её мать когда-то говорила: «Запомни, Маришка, мужикам верить можно только до загса. После — уже как повезёт».
Маме повезло один раз — с отцом, который умер рано, но честно. Марине не повезло никак.
***
Прошла зима. Прошла весна. В мае Артём перевёлся обратно на очное — академический отпуск взял только на год, как и обещал. Подрабатывал в архитектурном бюро младшим сотрудником, чертил нудные планы за сорок пять тысяч в месяц. Марина выплачивала кредит — взяла полтора миллиона, чтобы покрыть разницу между долей Колесникова и выручкой за студию. Платежей оставалось ещё на четыре года.
В июне позвонил Колесников. Марина увидела имя на экране и чуть не сбросила. Но сбросить — значит, перезвонит. Лучше один раз.
— Слушаю.
— Маринка. Привет.
Голос был не такой, как раньше. Тише, без ленцы.
— Что тебе?
— Слушай. Тут такое дело. Алёна… в общем, мы разошлись. Месяц назад. Она меня выставила.
— И?
— Мне жить негде. К матери не могу — там сестра с детьми, ты помнишь. Снимать дорого. Я подумал… может, я у тебя поживу немного? Месяц-два. Пока на ноги встану.
Марина молчала. На плите свистел чайник — она его сняла, машинально.
— Маришк? Ты слышишь? Я ж не задаром. Платить буду. Работу нашёл, нормальную. Просто на первое время…
— А ЭКО как?
В трубке стало тихо.
— Что ЭКО?
— Получилось у вас ЭКО? Ради чего ты у сына квартиру отобрал — получилось?
— Марин, ну зачем ты так…
— Получилось или нет?
— Не получилось. Третья тоже неудачно. Она… встретила кого-то. Врача того самого, представляешь. Который её и вёл. Сказала, что со мной у неё «бесперспективно».
Марина села на табурет. Не потому, что её это поразило. Потому, что устала стоять.
— Серёж. Ты понимаешь, что ты сейчас просишь?
— Понимаю. Но мне правда некуда. Я ж тебе не чужой, всё-таки тринадцать лет вместе прожили.
— Серёжа. У меня однокомнатная. Одна комната. Я тут живу. Поселить тебя — это значит спать с тобой в одной комнате. Этого не будет.
— А на кухне? На раскладушке. Я непривередливый.
— Нет.
— Ну Мариш…
— Серёжа. Ты, когда у меня деньги забирал на свою Алёну, не думал, где я жить буду, если кредит не потяну. Не думал, где Артём будет жить. Тебе было всё равно. Вот и сейчас — думай сам.
— Маришка…
— Прощай.
Она положила трубку. Аккуратно, экраном вниз.
***
Вечером пришёл Артём — забрать летние вещи, ехал с друзьями на дачу к Никите под Лугу. Марина рассказала про звонок. Сын слушал, ел запеканку, не перебивал.
— Не пустила?
— Не пустила.
— Правильно.
— Я не из принципа. Я просто… не могу больше. С ним рядом — не могу.
— Мам. Я не за тем спросил, правильно ли. Я знаю, что правильно. Я хотел убедиться, что ты не дрогнула.
Она посмотрела на сына. Двадцать один год. Подрабатывает в бюро, доучивается на четвёртом, общага, чайник на тумбочке.
— Артём. Ты на меня не злишься?
— За что?
— Что я тогда не пошла в суд. Не билась. Согласилась.
Артём допил компот. Поставил кружку.
— Мам. Если б ты билась — мы бы два года в судах сидели и всё равно проиграли. Юрист тогда правильно сказала. А так — у меня диплом будет через год. И кредит этот я с тобой добью. Если в бюро повысят после диплома, мы за два года закроем вместо четырёх.
— Не надо за два. Живи. Снимай нормальную квартиру. Девушку найди.
— Найду. Не переживай.
Он обнял её, подхватил рюкзак.
— Поехал. Никита уже в машине, наверное.
— Поезжай. И на болоте комары, мажься.
— Помажусь.
Дверь хлопнула. Марина вернулась на кухню. На столе лежал телефон. Четыре пропущенных от Колесникова. Она открыла настройки, нашла его номер, заблокировала. Потом включила воду и пошла мыть посуду после сына.