Окурок прилип к подошве. Свежий, ещё тёплый, на её белой плитке в прихожей — той самой, за которую она доплачивала шесть тысяч, потому что хотела «как в журнале».
— Денис! — Марина не разулась. — Денис, ты издеваешься?
Из кухни высунулся Стасик. Небритый, жуёт что-то, в руке кружка.
— Тише, Марин. Голова трещит, я ещё не проснулся.
Полдевятого вечера.
***
Полгода назад Денис привёз брата с двумя баулами. Сказал — на неделю. Стасик работу в Москве ищет, ну что мы, не люди. Марина тогда даже обрадовалась — она его видела последний раз на их свадьбе семь лет назад, он там читал тост про то, что «Денчик — орёл, а Марина — золото». Ей понравилось.
Стасику тридцать восемь. Работу он ищет так: встаёт в час дня, варит пельмени, садится за её ноутбук — свой почему-то не привёз — и часа три «откликается на вакансии». Потом приходит Гена. Или Витёк. Или оба. Гена — это который с татуировкой паука на шее. Витёк — который один раз уснул у них в коридоре прямо в куртке.
Спит Стасик на кухне. На раскладном кресле, которое Марина купила на «Озоне» специально для него — потому что в однушке больше негде. Одна комната с их кроватью, и кухня девять метров.
И вот теперь на кухне живёт мужчина под два метра ростом, который курит в форточку. Открывает форточку — считает, что это «не в квартире». А запах висит. Шторы пропахли. Полотенца пропахли. Её махровый халат на крючке у двери пропах так, что она его выбросила.
***
— Денис, я с ним больше не могу.
Они стояли в ванной — больше негде было поговорить наедине. Из-за двери доносился хохот: Гена пришёл, рассказывал что-то про какого-то Серёгу.
— Маринка, ну потерпи. Он же ищет.
— Полгода ищет.
— Он мой брат.
— А я кто?
Денис посмотрел на неё своими карими глазами, в которые она когда-то влюбилась за стойкой в кофейне, и сказал:
— Ты моя жена. Поэтому ты должна понимать.
Вот это «должна понимать» её и подкосило. Не «прошу», не «потерпи». Должна.
— Денис, я плачу половину ипотеки. Сорок две тысячи каждый месяц. Я не для того в двадцать восемь лет влезла в кредит, чтобы у меня на кухне жил твой брат и курил в мою форточку.
— Я тоже плачу половину.
— И что?
— А то, что это и моя квартира тоже.
Она молчала. В груди что-то нехорошо заворочалось.
***
Через неделю она случайно открыла его телефон. Не специально — он попросил посмотреть, во сколько у них стоматолог. Денис лежал на диване, она взяла телефон, и тут пиликнул перевод. Сбербанк. «Стас Корнеев. 15 000 ₽. Спасибо.»
— Денис.
— М?
— Ты что, ему деньги переводишь?
Он сел. Медленно.
— Это мои деньги.
— Из какой заначки?
— Марин, не начинай.
— Из той, которую мы откладывали на досрочное погашение? У нас там было сто двадцать тысяч!
— Было.
— Сколько там сейчас?
Молчит.
— Сколько, Денис?
— Сорок.
Она села на пол. Прямо у дивана. На ковёр, который купила в «Хофф» на распродаже — последняя крупная покупка перед тем, как они затянули пояса под ипотеку.
— Ты ему отдал восемьдесят тысяч.
— Я ему одолжил. Он отдаст.
— Когда?
— Когда устроится.
— Когда устроится... Денис, ты сам себя слышишь?
— Маринка, ну ты же риелтор. Ты понимаешь, как сейчас тяжело найти нормальную работу. Ему нужно время.
— Я риелтор, поэтому я понимаю: человек, который полгода не работает, через год тоже работать не будет. Ему просто удобно.
— Не говори так про моего брата.
— А ты не говори так про мои деньги.
***
Ваза стояла в комнате на комоде. Тёмно-синяя, гжельская, с белыми лошадьми по бокам. Мама привезла её Марине, когда Марина ещё в общаге жила, на втором курсе. Сказала — это от бабушки, бабушка её в семьдесят восьмом году в Ленинграде купила, в каком-то специальном магазине, по записи. Мама умерла четыре года назад. От вазы пахло маминым домом — Марина не знала, как это возможно, но пахло.
Она пришла с работы — день был тяжёлый, показ сорвался, клиентка передумала, — открыла дверь и сразу увидела на полу синие осколки. И белую лошадь, которая лежала отдельно, без хвоста.
В коридоре стоял Стасик с веником. Рядом — Гена.
— Марин, ну ты прости. Гена руками размахнулся, ну вот.
Гена улыбнулся. У него передний зуб был жёлтый.
— Так это... случайно вышло.
Марина опустилась на колени и стала собирать осколки руками. Палец порезала сразу, кровь капнула на белую лошадь без хвоста. Она не заметила.
Денис прибежал с работы через сорок минут — она написала «приезжай». Прочитал, всё бросил, приехал. Зашёл, увидел её на полу, осколки в пакете, кровь на ладони.
— Маринка, что случилось?
— Ваза.
— Какая ваза?
— Мамина.
Он помолчал.
— Ну... бывает. Купим новую в Икее.
Она подняла голову.
— Что ты сказал?
— Не плачь, купим. В Икее сейчас наши какие-то синие были, я видел в рекламе.
— ИКЕА ушла из России четыре года назад, Денис.
— Ну, в «Леруа» тогда. Или где там.
Она встала. Аккуратно. Положила пакет с осколками на тумбочку. Вытерла руку о джинсы — кровь размазалась.
— Денис, это была мамина ваза.
— Я понял, Марин. Ну прости. Я Стасу скажу, чтоб он осторожнее.
— Стасу. Скажешь.
— А что я ещё могу сделать?
— Выселить его.
— Куда?
— В общежитие. В хостел. К матери в Тулу. Куда угодно, Денис.
Денис снял куртку, повесил на крючок. Аккуратно, как всегда. Потом повернулся к ней.
— Марин. Я тебе один раз скажу. Стас — мой брат. Он временно. Он съедет, когда найдёт работу. А ты мне жена, и ты должна это понять.
Опять «должна».
— А если я не понимаю?
Он пожал плечами.
— Значит, ты плохая жена.
***
Она собирала чемодан под гогот с кухни — Стасик там обмывал с Геной то, что «Маринка отошла». Свитера, две пары джинсов, документы, ноутбук, зарядки. Косметичку. Фотографию мамы из рамки — рамку оставила.
Денис стоял в дверях комнаты.
— Ты серьёзно?
— Да.
— И куда ты?
— К Ленке.
— Ну сходи. Подыши. Завтра вернёшься.
— Не вернусь.
— Маринка.
— Денис, ты понимаешь, что произошло? Твой брат разбил мамину вазу, а ты сказал «купим в Икее».
— Я не подумал.
— Вот именно.
Она застегнула чемодан. Он не двигался от двери.
— Денис, отойди.
— А если я не отойду?
— Тогда я вызову полицию.
Он отошёл. Медленно. И сказал ей в спину:
— Ты вернёшься. Тебе некуда деваться. У тебя ипотека пополам.
Она обернулась.
— У нас ипотека пополам, Денис. У нас.
***
У Ленки она прожила три недели. Спала на диване в гостиной, под пледом с оленями. Ленка её не трогала — приносила утром кофе, вечером садилась рядом, молчала. Один раз только спросила:
— Маринка, а ты точно хочешь развод? Может, он образумится.
— Лен, он мне сказал «купим в Икее».
— Я поняла. Я просто... ну, семь лет всё-таки.
— Семь лет, за которые я ни разу не была ему важнее его брата.
— А раньше Стасик к вам приезжал?
Марина задумалась.
— Знаешь... приезжал. На неделю. На две. Денис всегда говорил — Маринка, ну он же брат. И я всегда говорила — ну ладно, брат так брат.
— Ну вот.
— Что вот?
— Это не сейчас началось, Марин. Это давно.
Марина молчала. Ленка была права, и от этого было обиднее всего — не на Дениса, а на себя. На ту дуру двадцати восьми лет, которая в первый раз постелила Стасику на полу в съёмной квартире и сказала «конечно, оставайся».
***
Юриста она нашла через коллегу. Алла Викторовна, шестьдесят два года, очки на цепочке, костюм горчичного цвета. Слушала Марину минут двадцать, ни разу не перебив. Потом сказала:
— Так. Детей нет?
— Нет.
— Брачный договор?
— Нет.
— Квартира в ипотеке оформлена на кого?
— На обоих. Созаёмщики.
— Первоначальный взнос откуда?
— Я продавала комнату от бабушки. Восемьсот тысяч. Он добавлял триста — копил.
— Документы на комнату сохранили?
— Конечно.
— Хорошо. Деньги от продажи унаследованной комнаты — ваше личное имущество по статье тридцать шестой Семейного кодекса. Они в раздел не идут. Их сумму мы выделим из стоимости квартиры до раздела. Остальное — пополам. Квартира продаётся, ипотека гасится из вырученных средств, остаток делится.
— А если он не согласится продавать?
— Через суд. Долго. Полгода-год. Но решение будет в вашу пользу — выкупить долю он, как я понимаю, не сможет?
— Не сможет. У него зарплата девяносто, а у нас остаток по ипотеке три миллиона двести.
— Тогда продажа.
Марина кивнула. Алла Викторовна посмотрела на неё поверх очков.
— Деточка, вы готовы к тому, что это будет некрасиво?
— Я готова.
— Точно?
— Алла Викторовна, у меня брат мужа курил в квартире полгода и разбил мамину вазу. А муж сказал «купим в Икее». Я готова.
Алла Викторовна впервые улыбнулась.
— Тогда работаем.
***
Денис позвонил через два дня после того, как пришла повестка.
— Маринка, ты офигела?
— Здравствуй.
— Ты подала на развод?
— Подала.
— А поговорить?
— Денис, я с тобой полгода разговариваю. Ты не слышишь.
— Маринка, Стас съехал!
Она помолчала. Села на Ленкин диван.
— Когда?
— Вчера. Сегодня. Я ему сказал — собирайся, всё, поезжай к матери.
— Денис, поздно.
— Что значит поздно? Он съехал! Возвращайся!
— Денис, ты ему отдал восемьдесят тысяч из ипотечной заначки.
— Я верну!
— Откуда?
Молчит.
— Денис, ты ему отдал восемьдесят тысяч, дал жить полгода в моей квартире, позволил разбить мамину вазу и сказал «купим в Икее». Это не из-за Стасика, Денис. Это из-за тебя.
— Маринка, ну подумай. Куда ты денешься после продажи? У тебя что, на новую квартиру есть?
— Найду.
— Ты же риелтор, ты знаешь, что сейчас цены...
— Денис, я знаю цены лучше тебя. До свидания.
Она положила трубку. Руки не дрожали. В груди ничего не сжималось.
***
Квартиру продали в августе. Восемь миллионов двести. Из них погасили остаток ипотеки — три двести. Осталось пять миллионов. Алла Викторовна выделила Марине восемьсот тысяч личных — за комнату от бабушки. Документы, договор купли-продажи две тысячи семнадцатого года, выписка со счёта — всё чисто. Денис на суде сидел красный, в новой рубашке, и смотрел в стол.
Из оставшихся четырёх двухсот — пополам. По два сто.
Марина к этому добавила свою отдельную «бабушкину» восемьсот — итого два девятьсот. На Москву не хватало, но хватило на однушку в Реутове, на вторичке, восьмой этаж панельки. Ипотеку взяла снова — на миллион восемьсот, на десять лет. Зато одна. Зато своя.
***
Ключи ей выдали в риелторском офисе — она сама же его и оформляла, через свою компанию, со скидкой как для сотрудника. Девочка-операционистка протянула связку.
— Марина Сергеевна, поздравляем!
— Спасибо, Кать.
Марина вышла на улицу. Сентябрь, тёплый ещё. Доехала до Реутова на такси — везти было нечего, всё купит уже там, потихоньку. Поднялась на восьмой этаж.
Она вставила ключ в замок. Повернула. Зашла. В квартире пахло чужой жизнью — старыми обоями и пылью. В прихожей стояла одна табуретка — прежние хозяева забыли.
Марина села на эту табуретку посреди пустой комнаты. Достала из сумки фотографию мамы — без рамки, она так и носила её в файлике. Положила на подоконник, прислонила к стене.
Из кармана вытащила вторую связку ключей — старую, от той квартиры, которой больше не было. Денискин брелок-зайчик ещё болтался — она его так и не сняла, забыла. Подержала в руке, повертела.
Встала, прошла в прихожую, открыла дверь и опустила старую связку в общий мусоропровод на этаже. Брелок-зайчик звякнул о металл — и всё.
Вернулась. Закрыла дверь на оба замка. На кухне — кухня была малюсенькая, четыре метра, без техники, только розетки торчали — встала у пустого подоконника. Посмотрела в окно. Внизу мужик выгуливал собаку, какая-то женщина тащила два пакета из «Пятёрочки».
Марина открыла окно. Воздух пах ничем. Никаких форточек, никакого Гены, никакого «должна понимать».
Она достала телефон, открыла «Озон» и заказала чайник. Самый дешёвый, белый. С доставкой на завтра.