«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 42
Вечер ещё некоторое время продолжался, но в какой-то момент Ветлугин, всё это время пребывавший в большом напряжении, – это было заметно по тому, как он внезапно перестал пить чай и даже не доел кусок рыбного пирога, от которого до всей этой истории с появлением неприятного чиновника и его подручного буквально не мог оторваться, приговаривая, что вкуснее ничего в жизни не пробовал, и столичные повара в этом смысле Прасковье Ивановне в подмастерья не годятся, – вдруг медленно поднялся. Он поблагодарил хозяйку за прекрасный ужин, гостей за чудесный вечер и заметил, что последний раз так душевно ощущал себя разве только когда посещал родительское имение неподалёку от Пскова. Затем обратился к Анне:
– Дарья Ивановна, я прошу вас уделить мне несколько минут для приватной беседы.
Гости с интересом посмотрели на девушку. На лицах Петра Алексеевича и Захаровых появилось сомнение: стоит ли дозволять такую беседу? Ведь они видят Ветлугина впервые в жизни, и кто знает, на что способен этот столичный господин? Да, он весь вечер с Анны влюблённого взгляда не сводит, и вон как бросился её защищать перед лицом непрошенных гостей. Но кто знает, что движет им на самом деле? Вдруг он точно такой же, как её хозяин (пусть и формально, но он по-прежнему остается таковым) князь Барятинский, охваченный только лишь желанием обладать несчастной девушкой?
И все-таки ни Петр Алексеевич, ни Захарова не сделали ничего, чтобы вмешаться. Прасковья Ивановна также предпочла сохранить нейтралитет.
– Да, разумеется, Алексей Николаевич, – ответила Анна, – прошу вас пройти в мою комнату.
Марья Васильевна бросила на подругу недовольный взгляд: где это видано, чтобы незамужние барышни, пусть даже и вдовые, уединялись с молодыми людьми, да еще в присутствии гостей? Это уже переступает все рамки приличий. Хозяйка дома заметила ее выражение лица, сделала знак рукой, мол, не беспокойся, дорогая, все в полном порядке. Их молчаливый диалог закончился тем, что борская гостья развела руками, мол, ну если ты так считаешь, так тому и быть.
Молодые люди прошли в комнату Анны, она остановилась у окна, Ветлугин замер у порога, прикрыв за собой дверь.
– Анна, – сказал Алексей Николаевич. Он впервые назвал её настоящим именем, не Дарья, и в голосе его была такая нежность, что девушка ощутила, как в груди разлилось тепло. – Это правда? Вы – та самая беглянка, о которой говорил господин Кочергин?
Беглая крепостная не сразу, но когда набралась сил, подняла на него глаза. В них стояли слёзы.
– Да, господин Ветлугин, это чистая правда, – сказала она печальным голосом. – Меня зовут не Дарья Ивановна Иванова, и я не вдова из Вологодской губернии. Я – Анна. Беглая крепостная. Дочь бывшего управляющего имением князя Барятинского Михайлы Львова. Сбежала от своего хозяина Льва Константиновича, который совсем недавно после смерти его батюшки вступил в наследство, потому что он испытывал ко мне низменные чувства. Настолько отвратительные, что я ему отказала, и это вызвало его гнев, – И далее Анна рассказала о своих мытарствах, которые последовали за этим.
Ветлугин слушал её в абсолютном молчании. Не проронил ни слова, не задал ни одного уточняющего вопроса. Анна бросала на него взгляды, иногда пытаясь понять, что он чувствует и думает, но лицо Алексея Николаевича оставалось непроницаемым. Он будто бы застыл, как каменный.
– Вот и вся моя история, господин титулярный советник, – девушка решила, что такое официальное обращение к нему в этой ситуации лучше всего. Ведь, очевидно же, что никакой прежней душевности после случившегося между ними уже не будет.
Но она ошибалась.
– Анна, – сказал Алексей Николаевич мягким голосом. – Вы должны знать про меня одну важную вещь. Я никоим образом, учитывая свое положение в обществе и дворянское происхождение, никогда не поддерживал революционные настроения в России. В плане развития нашего Отечества я человек скорее консервативный даже, нежели либерал. Простите, если вы, конечно, понимаете, что я имею в виду?
– Да, я понимаю, – ответила Анна, хотя и не могла взять в толк, к чему клонит Ветлугин.
– Так вот, одна единственная вещь, которую я считаю недостойной нашей великой державы, – это крепостное право. Оно отвратительно и должно быть искоренено как можно скорее. Это первое, что я хотел сказать. Второе, – и его голос еще более смягчился. – Вы самая умная, добрая и очаровательная барышня, которую я когда-либо встречал в своей жизни. Ни одна из петербургских львиц высшего света не может с вами сравниться. Я полюбил вас с первого взгляда, хотя мне немного неприятно, что вы представились другим человеком, но истинные обстоятельства того, как вы здесь оказались, полностью искупляют эту ложь. Как человек искренне вас любящий, я предлагаю вам последовать за мной. Здесь оставаться уже небезопасно. Я полагаю, что Кочергин со своим помощником в скором времени вернутся. Да, я много чего наговорил им по поводу общения с генерал-губернатором, но на самом деле мы с ним не знакомы, и это был лишь способ оттянуть время. Да, я понимаю, мое предложение звучит несколько фривольно, поскольку вы незамужняя девушка, но я даже не думал о том, чтобы иметь наглость предложить вам жить со мной в одном номере. Разумеется, вам будет предоставлен отдельный. Насчет расходов можете не беспокоиться. Я все беру на себя. Только, пожалуйста, Анна, решать нужно сейчас времени на раздумье практически нет.
– Мне нужно обсудить это с Петром Алексеевичем, поскольку именно он помог бежать из Покровского и опекает меня.
– Я предлагаю пригласить его сюда.
– Да, конечно, я сейчас, – Анна вышла и вскоре вернулась со своим покровителем.
В тех же максимально корректных выражениях Ветлугин рассказал ему о своей идее. Не забыл упомянуть и то, что он испытывает к беглянке высокое светлое чувство.
– Милая, вы нас не оставите на некоторое время, нам нужно пообщаться с Его благородием, – сказал Петр Алексеевич.
Анна кивнула и вышла. Молодые дворяне остались в комнате вдвоём. О чем они там говорили, девушка узнала довольно скоро, когда ее покровитель вышел и коротко сообщил, что он согласен с предложением господина Ветлугина, и ей действительно следует последовать за ним.
– Это буквально на несколько дней, Анна. Потом мы с твоим отцом придумаем какой-то другой вариант, получше, – завершил Пётр Алексеевич.
После этого втроем коротко обсудили, стоит ли говорить об этом гостям. Пришли к выводу, что лучше не нужно. Чем меньше людей знает, куда отправится Анна, тем лучше.
– Но как же Захаровы? Как же Прасковья Ивановна? Ведь так сильно обидятся, – заметила беглянка.
– Ничего, я потом с ними поговорю, все объясню, – сказал Петр Алексеевич. – Уверен, они обязательно поймут, на сей счёт можешь не беспокоиться. А пока мы им скажем, что тебе захотелось прогуляться по вечернему Нижнему Новгороду с господином Ветлугиным.
Они вышли к гостям, посидели еще немного, а затем Алексей Николаевич при всех предложил Анне прогуляться с ним, совершить ночной променад. Так сказать, полюбоваться на звездное небо. Марья Васильевна удивленно подняла брови и снова просительно уставилась на свою подругу. Прасковья Ивановна тоже была в недоумении, равно как и Захаровы: что это за прогулки такие в столь поздний час, да еще с неженатым молодым человеком? Петр Алексеевич заметил это и добавил, что отправится вместе с ними. После этого остальные, кто начал беспокоиться, тут же прекратили.
Ветлугин попрощался с гостями, найдя приятное слово для каждого, затем вышел в сени и оделся. Туда же пришла Анна в сопровождение Петра Алексеевича. Еще несколько минут спустя они втроем покинули уютный дом в глухом нижегородском переулке и отправились прямиком к центру города, к большой гостинице, в которой титулярный советник снимал двухкомнатный номер.
На пороге они попрощались с Петром Алексеевичем и зашли внутрь. Ветлугин жестом подозвал к себе портье и сказал, что в город прибыла его племянница Дарья Ивановна Иванова, она поселится в его номере, он же хочет получить другой, поблизости. Служащий, низко поклонившись, изучил журнал заселения гостей и с улыбкой сообщил, что да, такая возможность имеется, – буквально в пяти саженях далее по коридору освободился номер.
– Вот и хорошо, – сказал титулярный советник. – Мы пока с Дарьей Ивановной посидим в ресторане, а вы, любезный, распорядитесь навести порядок в обоих номерах.
– Сию минуту будет исполнено, ваше благородие, – ответил портье и поспешил уйти.
– Алексей Николаевич, я чувствую себя ужасно неловко, – сказала Анна, озираясь.
Холл, в который они вошли, поразил беглую крепостную с первого взгляда. Ничего подобного она не видывала прежде ни в Покровском, ни даже в усадьбах, куда её возили когда-то с покойной Елизаветой Петровной. Пол здесь был выложен узорным паркетом из светлого и тёмного дерева – дуб и орех, кажется, – и натёрт до такого зеркального блеска, что в нём отражались ножки стульев и подолы платьев. Анна невольно опустила взгляд и увидела своё лицо – бледное, растерянное, с чуть приоткрытыми губами.
Потолок уходил высоко вверх, теряясь в мягком сумраке, который разгоняли две большие хрустальные люстры. Их подвески мелодично позвякивали, когда воздух колыхался от сквозняка, и в этом звоне было что-то неземное, похожее на далёкую, едва слышную музыку. По стенам, обитым тёмно-зелёным штофом, висели большие зеркала в тяжёлых рамах – в каждом из них отражался кусочек холла, и казалось, что пространство удваивается, утраивается, уходя куда-то в бесконечность.
Между зеркалами стояли высокие напольные часы красного дерева, украшенные бронзовыми накладками. Их маятник мерно покачивался из стороны в сторону, отмеряя секунды, и Анна вдруг подумала, что время здесь течёт иначе, чем на улице, – медленнее, торжественнее, словно сама гостиница жила по своим, особым законам. Циферблат, покрытый желтоватой эмалью, показывал половину одиннадцатого, и стрелки, казалось, застыли на миг, прежде чем сделать следующий шаг.
В углу холла, под большим фикусом в кадке, стоял круглый столик на гнутой ножке, покрытый тяжёлой бархатной скатертью с бахромой. На столике лежали свежие газеты – «Московские ведомости» и «Нижегородские губернские ведомости», – аккуратно сложенные стопкой, и стояла бронзовая пепельница в виде листа кувшинки. Анна заметила, что на газетах не было ни пылинки – их, видимо, меняли каждый час.
Из холла вели три двери. Одна – в ресторан, откуда доносился приглушённый звон посуды и невнятный говор, другая – на лестницу, устланную ковровой дорожкой, третья – в коридор, уводивший в глубину здания. Пётр Алексеевич галантно взял Анну под руку и повёл к двери, ведущей из холла в ресторан. Та была обита тёмной кожей с медными гвоздиками и открывалась бесшумно, стоило лишь нажать на массивную бронзовую ручку.
– Прошу вас, – сказал он и пропустил её вперёд.
Они вошли. Ресторан оказался просторным, с высокими потолками и большими окнами, занавешенными плотными портьерами из красного бархата. В щели между портьерами пробивался жёлтый свет уличного газового фонаря. Стены были обиты штофом цвета тёмной вишни. Вдоль стен, на равном расстоянии друг от друга, висели бронзовые бра с зажжёнными свечами. На каждом столе тоже горели – в серебряных канделябрах. Лампы под потолком были погашены, и в зале царил мягкий, чуть таинственный полумрак.
Анна замешкалась на пороге. Свет свечей дрожал и рассыпался золотыми бликами по стенам, по гладко натёртому паркету, по белоснежным скатертям. За столами сидели господа во фраках, дамы в шляпках с вуалетками; слышался негромкий говор, звон бокалов, иногда прорывался тихий смех. В глубине зала, у стены, стоял рояль, на нём играл музыкант во фраке.
Ветлугин подал знак метрдотелю, и тот немедленно подошёл – седой, во фраке, с салфеткой через руку, вышколенный и почтительный.
– Любезный, нам нужен столик.
– Для господина и его спутницы?
– Да, – кивнул Ветлугин.
– Прошу вас сюда, – метрдотель указал на столик у окна, накрытый на две персоны, и отодвинул стул для Анны. – Садитесь, пожалуйста.
Молодые люди разместились. Официант тут же подал меню – толстую карту из плотной бумаги с золотым обрезом, перевязанную шёлковой ленточкой.
– Вы голодны? – спросил Ветлугин.
Она отрицательно помотала головой. Её ещё бегали по сторонам, и она то и дело оглядывалась на соседние столики, боясь, что кто-то может узнать.
– Не тревожьтесь, – сказал Ветлугин, заметив беспокойство своей спутницы. – Здесь вас никто не узнает. А я рядом.