Образец плитки выскользнул из руки и стукнул о кафельный пол. Женщина с тележкой обернулась. Вера стояла под холодным светом «Леманы», прижав телефон к уху, и слушала, как дочь повторяет фамилию.
— Селезнёва. Лариса Петровна. В субботу придёт знакомиться. Ты сможешь?
— Во сколько?
— В два.
Вера подняла образец, положила на полку. Шурупы, за которыми она поднималась на второй этаж, остались в корзине у эскалатора. В маршрутке всю дорогу до дома считала. Сорок один год. Селезнёвых в стране тысячи. Это могла быть кто угодно.
Дома открыла шкаф, где лежал пакет с фотографиями. Школьный выпускной, 1985 год. Лариса стояла в центре, в белой блузке, с лентой через плечо. На обороте — её собственным школьным почерком: «Селезнёва-королева, как всегда». В восьмом классе эта самая Лариса вылила ей в портфель банку гуаши. И смеялась. И весь класс смеялся, потому что Селезнёвой можно было всё.
Вера убрала пакет. Может, всё-таки другая.
В субботу в два пятнадцать — звонок.
Настя вошла первой, потом Кирилл — высокий, с короткой бородой, в пиджаке поверх футболки. За ним — женщина в брючном костюме, с тем же острым подбородком, что и сорок лет назад.
— Здравствуйте, я Лариса.
Глаза скользнули по Вере. Замерли.
— Вера?
— Здравствуй, Лариса.
— Боже мой. Какое совпадение.
Улыбка остановилась у носа, до глаз не дошла. Настя стояла рядом, ничего не понимая.
— Мам, вы знакомы?
— Учились в одном классе. Девятая школа. Электросталь.
— Невероятно. Кирюш, представляешь, мы с Верой за одной партой сидели.
За одной партой они не сидели. Вера сидела на последней, у двери. Лариса — на третьей, рядом с Олей Жилиной, у которой был магнитофон с кассетами Пугачёвой.
— Проходите, — сказала Вера. — Картошку доставать буду.
— Ой, что ты, мы ненадолго.
Сели за стол. Настя резала помидоры, Кирилл что-то рассказывал про работу — про айти, про продукт и стартап. Слова падали в Веру и не задерживались. Лариса смотрела по сторонам.
— Уютно у тебя, Верочка. Двушка?
— Двушка.
— И ты одна?
— Одна. Юра умер десять лет назад.
— Помню, помню. Соболезную.
Юру она не помнила. Юра был из параллельного класса, Лариса с ним никогда не здоровалась.
— А мы вот по делу, — Лариса положила вилку. — Дети решили пожениться, надо как-то организовываться. Кирюш, дай я.
И начала. Ресторан небольшой, на сорок человек, «Прага» на Никольской. Платье у Насти — у хорошей швеи, Лариса уже договорилась. Кольца у проверенного ювелира. После свадьбы — Сочи, на неделю. Кирилл кивал.
— Ну и квартира, конечно, — сказала Лариса. — Молодым надо где-то жить. Мы тут с Кириллом нашли вариант — Балашиха, четырнадцатый этаж, новостройка. Семь с половиной миллионов. Первый взнос пятнадцать процентов — миллион сто. Кирилл накопил триста. Я добавляю триста. Остаётся пятьсот.
Лариса посмотрела на Веру.
— Я понимаю, что это много. Но это же дети, их жизнь. У тебя, я слышала, есть какие-то накопления.
— Откуда ты слышала?
— Настенька говорила.
Настя сидела, опустив голову.
— У меня на вкладе шестьсот тысяч. Я на ремонт копила. Десять лет.
— Ну вот видишь. Ремонт подождёт.
— Лариса, я подумаю.
— Тут не подумать, тут решать. Сделка через две недели. Второго такого варианта не будет.
Кирилл молчал. Настя молчала. Вера встала, пошла к плите, перевернула картошку. Молчание тянулось. Лариса откашлялась.
— Верочка, — сказала она. — Тебе же на тот свет с собой не унести. Отдай уже детям.
Лопаточка осталась в Вериной руке.
— Я подумаю.
Гости ушли в шесть. На лестничной площадке Лариса наклонилась и тихо сказала:
— Вер, я всегда говорила: если в человеке есть стержень, он любые трудности пройдёт. У тебя стержень есть.
И спустилась, не оборачиваясь.
***
— Ты её помнишь? — спросила Галя на следующий день в ординаторской.
Галя была единственной, кому Вера рассказала. Сорок лет в одной поликлинике, Галя пришла на два года раньше.
— Помню.
— Эту корову помню и я, хоть и не училась с вами. У нас в школе своя такая была. Слушай-ка. Это же она тебя в восьмом перед классом обозвала? Когда у тебя сумка порвалась?
— Это была не сумка. Гуашь в портфель.
— А, гуашь. Я думала, сумка.
— И гуашь, и сумка. Сумка была отдельно, в девятом.
— Господи. Бог с ней, с сумкой. Кирилл этот — он кто вообще? Айтишник, говоришь?
— Так сказал.
— Ты его проверила?
— Как я его проверю.
Галя задумалась. Потом мотнула головой.
— У меня кум в Сбере. Я ему фамилию шепну — пробьёт по своим. Кредитная история, долги. Давай-ка.
Вера написала на бумажке: Селезнёв Кирилл Андреевич, тридцать два года, прописан, скорее всего, в Балашихе.
— Только Насте пока ни слова.
— Я что, дура. Сначала узнаю, потом решим.
***
Через три дня Галя пришла в ординаторскую с тем самым лицом, на котором всё написано без слов.
— Сядь.
— Что?
— Сядь, я сказала.
Вера села. Галя положила на стол распечатку.
— Кредитов на нём — миллион двести. Из них шестьсот — просрочка. По одному уже у приставов. Алименты — двенадцать тысяч в месяц, не платит восемь месяцев. Бывшая жена — Селезнёва Ольга, развелись в прошлом году. Ребёнок — мальчик, четыре года.
Вера сидела и слушала, как у неё в ушах гудит.
— Это ещё не всё. Ольга в феврале подала заявление в полицию. Один из его кредитов брали на двоих, она была созаёмщиком. После развода он платить перестал — теперь весь долг висит на ней. Она судится.
— Откуда ты всё это узнала?
— Я ей сама позвонила. Нашла через «Одноклассники». У них там группа выпускников их школы, она в феврале выложила пост про всю эту историю. Поговорила. Молодая, нормальная.
— И что Ольга?
— Сказала: спасайте девочку. Сказала, что Лариса всё знает. Когда Кирилл из их с Ольгой квартиры технику вывозил, Лариса своему мальчику помочь отказалась, но и Ольге не помогла, хотя та с ребёнком осталась.
Галя помолчала.
— Ольга номер свой дала. Хочешь — звони.
***
Вера выбрала вечер пятницы. Настя пришла после работы, села напротив, расстегнула куртку.
— Мам, ты чего такая?
— Настя. Я узнала про Кирилла.
— Что?
— У него миллион двести кредитов. Алименты не платит. Бывшую жену в долги загнал. Полиция занимается.
Настя смотрела на неё пять секунд. Потом встала.
— Кто тебе сказал?
— Кум Гали в банке. И бывшая жена.
— Ты звонила его бывшей жене?
— Не я. Галя.
Настя засмеялась. Не радостно, а так, как смеются, когда не знают, что ещё делать.
— Мам. Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. Ты сейчас разваливаешь мою свадьбу.
— Я тебе правду говорю.
— Какая разница, мам. У всех есть кредиты. У всех есть бывшие. Лариса Петровна меня предупреждала, что ты будешь искать поводы.
Вера поставила локти на стол.
— Предупреждала?
— Да. Сказала: твоя мама будет нервничать из-за денег. Будет искать, к чему придраться. Так и вышло.
— Настя. Я не из-за денег.
— Из-за чего тогда?
— Из-за того, что у него ребёнок, которому он не платит алименты. Из-за того, что он бывшую жену в долги загнал. Из-за того, что это не муж.
— Мам. Мне двадцать шесть лет. Я с Кириллом восемь месяцев. Я его знаю. Он мне всё рассказал. Кредиты — да, есть, разбираемся. Алименты — есть проблема. Бывшая — она его подставила, а не он её.
— Настя.
— Мам, я тебя люблю. Но я выйду за Кирилла. С деньгами от тебя или без. Не хочешь помогать — не помогай. Но в мою жизнь не лезь.
Дверь хлопнула так, что на стене дёрнулась рамка с фотографией Юры.
***
Вера сидела до часа ночи. Потом достала бумажку с телефоном Ольги.
— Здравствуйте. Я Вера. Мать Насти, девушки Кирилла.
— Здравствуйте. — Голос усталый, молодой. — Галина говорила, что вы можете позвонить.
— Расскажите мне сами.
И Ольга рассказала. Как Кирилл уговорил её взять кредит на двоих, потому что у него самого уже была плохая история. Как Лариса Петровна на разводе сказала ей дословно: «девочка, мой сын вам никто, не позорьтесь, идите работать». Как осталась с маленьким на руках. Как сейчас её мать тянет половину платежа, иначе Ольгу заберут приставы.
— Я не из ревности звоню, — сказала Ольга. — Я уже всё пережила. Просто не хочу, чтобы ещё одна женщина оказалась там, где я. Если Настя его любит — пусть выходит. Но пусть знает, во что входит. Я ему верила три года. Думала, я особенная.
Вера попрощалась и положила трубку. Села на табуретку в коридоре. Просидела до света.
***
В апреле Лариса позвонила сама.
— Вер, можно зайти? Я тут рядом.
Пришла с коробкой «Бабаевского». Села на кухне, переобувшись в свои тапочки, которые принесла с собой.
— Вер. Я понимаю, ты не хочешь со мной разговаривать. Но я по делу.
— По какому?
— Сделка в среду. Если не успеем — упустим. Нужно пятьсот.
— У меня нет пятисот тысяч для Кирилла.
— Для Насти.
— Для Насти у меня есть всё, что у меня есть. Но не на эту квартиру.
— Вер, я тебя умоляю.
— Нет, Лариса.
Лариса прищурилась.
— Вер. Я слышала, ты Ольге звонила.
— Откуда слышала?
— Кирилл слышал. Ольга ему написала.
— И что?
— Это нечестно. Это лезть в чужую жизнь.
— А приходить ко мне за пятьсот тысяч — это честно?
Лариса встала.
— Ты как была, так и осталась.
— Какая?
— Сама знаешь.
— До свидания, Лариса.
Лариса вышла, не закрыв за собой дверь.
***
Свадьба была через три недели.
Вера ничего не дала. Ни пятисот тысяч, ни ста, ни рубля. Сказала Насте: у меня есть деньги, я их не отдам на эту квартиру. На свадьбу пришла, оделась в синее. Лариса в зале её не заметила — была занята фотографом. Кирилл подошёл, пожал руку, ничего не сказал. Настя обняла, тоже ничего не сказала.
Через неделю после свадьбы Настя позвонила и сообщила, что они с Кириллом взяли ипотеку. Не на семь с половиной, а на пять с половиной. Однушку в Реутове. Первый взнос внесла Лариса — продала свою «Киа Рио» и заняла остальное у сестры.
— Я тебе просто сообщаю, мам.
— Хорошо, что сообщила.
— У тебя всё нормально?
— Нормально.
***
В конце апреля Вера купила билеты в Карелию. На майские, на пять дней. Гостиница в Сортавале, поезд из Москвы, обратно автобусом через Питер. Двадцать восемь тысяч. Никому не сказала. Положила распечатку в ящик с документами.
В мае шестьюстами тысячами распорядилась так. Пятьсот — на ремонт, бригаду заказала на июнь. Семьдесят — на новый холодильник, старый шумел третий год. Тридцать оставила. Из них двадцать восемь — на Карелию.
Первого мая позвонила Настя.
— Мам, можно я приеду на пару дней?
— Что случилось?
— Ничего. Соскучилась.
— Приезжай. Ключи у тебя есть.
Настя приехала с маленькой сумкой и красными глазами. Вера ничего не спросила. Поставила греть картошку с котлетой, открыла банку маринованных огурцов. Настя ела молча.
— У Кирилла проблемы, — сказала она в середине второй котлеты. — Его уволили.
— Понятно.
— Ему нужно сто тысяч до конца месяца. Иначе банк начнёт штрафы по ипотеке.
— У меня нет ста тысяч, Настя.
— Совсем нет?
— Совсем.
— А те шестьсот?
— Потратила. Ремонт и холодильник.
Настя долго смотрела на тарелку.
— Лариса Петровна тоже отказала, — тихо сказала она. — Сказала, у неё больше нет. Что и так помогла со взносом.
— Понятно.
— Мам.
— Что, Настя.
— Мам, я не знаю, что делать.
Вера поставила перед ней стакан с водой.
— Доедай. Завтра поговорим.
Настя доела. Легла в маленькой комнате, где когда-то спала школьницей. Вера слышала, как там скрипит диван.
***
В середине мая Лариса позвонила Вере сама. Первый раз за всё время.
— Вер. Это Лариса. У нас беда.
— Слушаю.
— Кирилл пропал.
— Как пропал?
— Уехал якобы на собеседование в Питер три дня назад. Не звонит. С моей карты пропали все деньги. Двести шестьдесят тысяч. Я их откладывала на лечение, мне зубы делать, всю челюсть.
Вера слушала.
— Вер, я знаю, что ты меня не любишь. Но Настя — твоя дочь. Поговори с ней. Может, знает, где он.
— Не знает.
— Откуда ты знаешь?
— Она у меня. Третий день. Тоже его ищет.
Лариса замолчала. Потом сказала тихо:
— Я в полицию подала.
— На сына?
— На сына. По карте. Я ему сама доступ давала. Думала, мать сыну всегда поможет. А он у матери последнее.
Голос у Ларисы дрогнул.
— Лариса. Мне жаль, что тебя обокрали. Но помочь я тебе не могу.
— Я и не прошу помочь. Пусть Настя со мной поговорит. Она же его жена.
— Я передам.
Вера положила трубку.
***
Настя с Ларисой встретилась на следующий день. Вернулась к Вере к ночи. Села на диван в гостиной, скинула туфли.
— Мам.
— Слушаю.
— Она мне сказала, что ты ей звонила. За неделю до свадьбы. Сказала по телефону: у Кирилла кредиты, он не справится, он сбежит.
— Я ей этого не говорила.
— Она клянётся.
— Я ей вообще не звонила, Настя. Ни разу. До той недели я её сорок один год не видела.
Настя кивнула.
— Я так и думала. Она врёт. Зачем — не понимаю.
— Затем, чтобы ты её жалела. И чтобы на меня злилась. Чтобы было кого ещё ненавидеть, кроме сына.
Настя ничего не ответила.
Вера достала из ящика распечатку билетов и положила на стол.
— Это что?
— Я еду в Карелию. Послезавтра. На пять дней.
— С кем?
— Одна.
Настя посмотрела на бумажку. Потом на мать.
— Мам, можно я с тобой?
— Нет, Настя.
— Почему?
— Потому что я десять лет никуда не ездила. И сейчас поеду.
— А я?
— А ты поживи тут. Холодильник полный. Через пять дней вернусь.
— Мам.
— Что.
— Я с Кириллом разведусь.
— Хорошо.
— Ты не злорадствуешь?
— Нет, Настя. Иди ложись, поздно уже.
Настя сидела ещё минут двадцать. Потом ушла в маленькую комнату.
***
Утром перед отъездом Вера сложила в чемодан четыре свитера, термос, книжку, которую купила два года назад и не открыла. Зарядку для телефона. Документы. Распечатку билетов. Десять тысяч наличными на всякий случай.
Настя стояла в коридоре, в халате, который ещё девочкой носила.
— Мам.
— Что.
— Ты ему всё-таки сто тысяч не дашь?
— Не дам.
— А мне?
— Тебе на жизнь хватит. У тебя есть зарплата. Кириллу не давай ничего. Если вернётся — не пускай.
— А если он на коленях?
— Особенно если на коленях.
Настя стояла и смотрела. Вера застегнула молнию на чемодане. Поставила его у двери. Посмотрела на часы — без двадцати пять. Поезд в семь десять.
Она пошла на кухню. Повернула кран. Взяла губку. Тарелка от вчерашних котлет осталась со вчерашнего вечера. Вера стала тереть её ребром губки, медленно, со стороны на сторону.