Одна из первых премьер на Каннском фестивале 2026 года — картина обладателя двух «Оскаров» Асгара Фархади «Параллельные истории». Режиссер иранский, актеры французские, сценарий польский. Дарья Тарасова поговорила с режиссером о фильме, работе с французами и о людях в Иране. Эксклюзивное интервью «Правил жизни» — прямо из сердца Канн.
Режиссер обычно вдохновляется реальностью, а ваша картина вдохновлена вымыслом. Почему вы решили обратиться к такой теме? И можно ли сказать, что это кино о манипуляциях с реальностью?
Я обычно избегаю говорить, о чем именно фильм. Конкретно в этом случае я поддался желанию взять за основу уже существующий киноматериал. Мне предложили адаптировать «Декалог» Кесьлевского — изначально это должен был быть сериал, но проект меня не заинтересовал. Позже со мной связался Кшиштоф Песевич, сценарист Кесьлевского, который буквально на днях скончался. Мне это показалось интересным и заманчивым вызовом — сделать сценарий, вдохновленный другим сценарием. И сам процесс этой работы в итоге стал темой фильма: как одна история перетекает в другую, как реальность и выдумка питают друг друга. К тому же это фильм о том, что собой представляют наши жизни сегодня. У каждого из нас телескоп, прямо как в фильме, и мы точно так же заглядываем в жизни других людей, и из того, что мы видим, складывается наше представление о мире.
Это еще и фильм о том, как люди связаны друг с другом, понимают они это или нет. Вы тоже держали это в голове, когда работали над ним?
В качестве ответа приведу пример. У меня есть друг, скульптор, и один из музеев в Иране попросил его сделать скульптуру одного современного исторического деятеля. Требовалось, чтобы она с точностью передавала его облик. Друг использовал много документов, фотографий и в итоге создал произведение, которым остался очень доволен. Он показал работу музею, и в музее сказали, что это совсем не то, на что они рассчитывали. Про этого деятеля есть сериал, и оказалось, что в музее хотели, чтобы скульптура была похожа на актера из этого сериала. Я запомнил эту историю, она отлично показывает, как нарративное искусство подменяет собой реальность и превращается в ее референс. Особенно это заметно сегодня, когда нарративов становится все больше. Вокруг каждого события или факта существует несколько контекстов и прочтений, целая война нарративов, а наша задача — разобраться в них.
У этого фильма немало драматических элементов, и во время просмотра создается впечатление, что режиссер как раз играет с самыми разными нарративными инструментами и с инструментами кино в целом — и явно получает от этого удовольствие.
Это был довольно рисковый сценарий. Иногда, когда работаешь над проектом, понимаешь, что по сценарию будет легко снимать и все точно сработает, а иногда — наоборот, и приходится изощряться. Этот фильм идет вразрез с тем, как вообще сейчас строится кино. Если вы привыкли к линейным историям, то расщепление на несколько сюжетных линий и точек зрения будет для вас сложным. Такое кино не развлекает зрителя и требует работы. Может, это и было сложно, но я знал, что именно это мне сейчас нужно.
Можно ли сказать, что фильм кажется таким сложным из-за монтажа?
Напротив, монтажом мы немного упростили его. Когда сценарий был только готов и продюсеры его увидели, они (конечно же, с большим уважением ко мне) сказали, что не представляют, где искать финансирование для такого проекта, поскольку у него действительно сложная структура. Поэтому при монтировании мы постарались сделать структуру максимально ясной и простой для восприятия. Например, мы решили добавить музыку в фикшен-сцены, которые пишет героиня Изабель Юппер, чтобы их можно было легко выделить на фоне реальности. К сожалению, это тренд в современном кино: как только оно становится более требовательным, просит какой-то умственной работы, оно становится проблемным.
В фильме есть три актера, каждый из которых играет по два разных персонажа (вымышленного и реального) в одной и той же локации — студии записи шумовых эффектов. В каком порядке снимались вымышленные сцены и реальные?
Мы начали с фикшен-частей и сначала полностью отсняли их. Это было связано с тем, что, хоть это и одна локация, там есть кое-какие различия в интерьере, нужно было кое-что переделывать на сете. Но различия не очень большие (цвета, какие-то отдельные предметы, свет), поскольку я хотел, чтобы разница почти не ощущалась. Она чувствуется скорее на фоне тона, с которым играют актеры. В фикшен-частях я попросил их играть более театрально, в духе классического кино, а в реальных — более натуралистично.
Каково было работать с французскими актерами?
Это был особенный опыт. У нас сложились не просто творческие отношения, но и что-то более личное, а именно в таких обстоятельствах актеры выкладываются на полную. С Изабель вообще было удивительно: ей совсем не требовались никакие пояснения по поводу персонажа. Это профессионал очень высокого уровня: она всегда находит свою очень точную интерпретацию героини и предлагает ее — остается просто снимать.
Кесьлевского очень любят в Иране и чуть ли не поклоняются ему. С чем это связано?
Не скажу, что это прямо бог, которому поклоняются, но его действительно очень любят и уважают. Связано это, наверное, с тем, что в его фильмах очень много эмпатии, он провоцирует очень глубинные эмоции. В Иране про него написано много книг. Для меня это один из любимых режиссеров — прежде всего из-за сложного устройства и многоуровневости его картин.
Вы сняли много фильмов, и все они были по-разному приняты публикой. То, как фильм приняла аудитория, как-то влияет на ваше мнение о нем?
Когда фильм только закончен, это важно — хочется узнать первые реакции, посмотреть, как люди вообще поняли фильм. Но потом это становится уже не так важно, поскольку ты и сам становишься зрителем и выстраиваешь свое мнение о картине, видишь ее по-своему.
Вас можно назвать режиссером-полиглотом, который работает на разных языках. Вы рассматриваете возможность переехать куда-то за границу с учетом того, что происходит в Иране?
Я не считаю себя в этом плане универсальным. Сердце и душа моих фильмов всегда будут иранскими, потому что исходят из меня. Я продолжу работать за границей, но жить буду всегда на родине, поскольку именно там, несмотря на все трудности, чувствую себя живым. Здесь, во Франции, я воспринимаю людей вокруг просто как прохожих, между нами редко складываются какие-то взаимодействия. В Тегеране все совсем по-другому, там постоянно происходят какие-то вещи, которые потом легко использовать как материал для письма, кино.
Например, на прошлой неделе я был в Тегеране, а там я часто пользуюсь метро. И вот я ехал в вагоне, рядом со мной сидел какой-то мужчина, и ко мне подходили люди, благодарили, разговаривали. Этот мужчина спросил, кто я. Я сказал: режиссер, назвал ему пару своих работ. Он даже какие-то узнал. А потом спросил: «Вы знакомы с работами Эйнштейна?» Я сказал: «Нет». «С теорией вероятностей?» — «Нет». И тогда он сказал: «Тогда вы, наверное, не знакомы с творчеством Кристофера Нолана». А пару недель назад, тоже в Тегеране, я просто шел по улице, мимо меня проходила женщина. Она догнала меня и со слезами на глазах поблагодарила за то, что я здесь.