Начало:
Манефа спустилась в подвал следом за Фёдором почти неслышно, хотя обычно ходила так, что доски знали заранее, кто идёт.
Здесь она стала осторожной. Присела у ящика, посветила маленьким фонариком и сразу тихо выдохнула:
– Совсем крохи.
Тимоха поднял голову и глухо предупредил: ближе без нужды не подходить. Манефа не обиделась – она вообще с животными говорила так, будто те были не глупее людей, а местами и поумнее.
– Молчу, не лезу, смотрю только.
Один котёнок пищал тонко и сердито, второй слепо толкался носом в бок Тимохи. Третий лежал на тряпке тише остальных, дышал едва заметно – и от этого подрагивания крошечной шкурки делалось особенно жутко.
– Этот плохой, – сразу сказала Манефа. – Мёрзнет.
Тимоха прижал малыша к себе передней лапой, потом оглянулся на стену – туда, где за щелью лежала рыжая кошка – и снова заскрёб кирпич.
Николай присел у провала, потрогал кладку, ковырнул раствор ножом.
– Кирпич поддаётся. Сырость всё съела. Но спешить нельзя – если верх шевельну не так, всё это на неё и сядет.
– Делай как надо, – сказал Фёдор.
– Как надо? Это ещё человека бы наверху подпереть. И доску длинную, и ведро, если вода пойдёт.
Слово "вода" будто только и ждало, чтобы его вспомнили. Снаружи над садом негромко прокатился первый раскат. За ним по крыше дома ударили редкие капли.
Дождь возвращался.
Николай среагировал быстро:
– Манефа, котят забирай. Если тут что поедет, хоть они целы будут. Фёдор, держи фонарь так, чтобы мне в руки светил, а не в глаза. И если кошка рванёт – не хватай вслепую. Она сейчас и тебя, и меня распорет.
Манефа развернула полотенце и потянулась к ящику. Тимоха зашипел – негромко, не по-молодому злобно, но так упрямо и яростно, что у Фёдора мелькнула дурацкая мысль: не отдаст. Три дня сидел, грел, таскал еду. Теперь, когда люди пришли, не поймёт разницы.
Фёдор медленно опустился рядом и сказал то, чего не произносил уже много месяцев:
– Тимоха. Свои.
Так Нюра всегда успокаивала кота – у укола, у купания, при чужих людях в доме. Не "не бойся", не "тихо", а именно так: свои. Слово смешное, домашнее – и почему-то крепкое.
Тимоха моргнул. Перевёл взгляд на котят, потом снова на хозяина. Манефа не стала торопиться, подождала – и только когда кот сам чуть приподнялся, быстро, но очень мягко взяла самого слабого. Тот был тёплый только снаружи, а под этой теплотой уже чувствовалась опасная вялость.
– К огню надо, – шепнула Манефа.
– Иди. Вон в дом Селиверстовых, к летней кухне. Там хоть без дождя.
Она взяла и двух остальных. Тимоха не рванул за ней, только вытянул шею, проследил взглядом – потом повернулся к щели и быстро, почти беззвучно мяукнул туда, в темноту.
Из-за стены ответили. Слабее, чем раньше.
Николай уже работал. Снял два верхних кирпича, поддел старую доску, начал выгребать землю руками. Глина была мокрая, липкая, набивалась под ногти. Старый раствор рассыпался серой кашей. Фёдор держал свет и видел, как за каждым вынутым куском открывается всё теснее эта подземная щель, где рыжая кошка лежала зажатая – и всё равно не сводила взгляда с того места, где только что были её котята.
– Видишь лапу?
– Вижу. Не доска её держит. Сетка снизу. Кто-то когда-то закрывал лаз от крыс, бросил как попало. Она туда влезла, а обратно уже не смогла. Лапу завело под проволоку.
Кошка попробовала дёрнуться, но сразу замерла – каждое движение давалось ей с трудом, это было видно.
– Потерпи, – сказал Фёдор ей, неожиданно для самого себя.
Рыжая даже не моргнула.
Дождь наверху усиливался. Сначала шлёпал редко по листьям. Потом по ступеням побежали тонкие струйки. Вода собиралась на полу вокруг сапог, тянула холодом. Подвал начал жить каким-то своим мокрым дыханием: капать, чавкать, сочиться из щелей.
Николай заметил первым, коротко выругался:
– Много пока нет, но если польёт как днём – здесь быстро наберёт.
Фёдор почувствовал, как в больное колено полез сырой холод, тот самый, что предупреждал его о ненастье заранее. Только сейчас предупреждать было поздно.
– Чего надо?
– Лопату и доску подпереть край. И свет посильнее.
Фёдор выскочил наверх, едва не поскользнувшись на мокрой ступени. Сад Селиверстовых уже шумел под дождём. Дикая малина клонилась к земле. Возле летней кухни в дверях стояла Манефа, прижимая к груди свёрток из полотенец.
– Как они?
– Тот маленький был совсем плохой, но уже тёплый. Я их себе под кофту сунула. Ты куда?
– За доской.
У сарая нашлась широкая доска и лопата у компостной кучи. Он вернулся в подвал тяжело, хромая всё сильнее. Николай продвинулся глубже. Щель стала шире – теперь можно было просунуть руку почти до плеча.
Кошка лежала ближе к свету, вся в мокрой земле и кирпичной пыли. На боку темнела засохшая корка.
– Живая? – шёпотом спросил Фёдор.
– Живая. Но если скоро не вытащим – неизвестно, сколько ещё.
Николай поставил доску под размокший край кладки. Потом осторожно поддел кусачками сетку. Та не резалась с первого раза – металл толстый, старый, ржавый, но упрямый. Когда кусачки наконец вцепились, звон разнёсся по всему подвалу. Рыжая дёрнулась так резко, что ударилась мордой о кирпич. Тимоха тут же ткнулся носом в щель и глухо заворчал.
– Тихо, дед, – сказал Николай. – Тебя бы туда, я б посмотрел.
Он сжал кусачки ещё раз. Проволока лопнула. Кошка не рванулась, просто тяжело уронила голову на лапы и закрыла глаза на секунду – будто даже эта маленькая победа отняла у неё последние силы.
– Ещё держит снизу. Фёдор, руку сунь, нащупай ей лапу. Только не тяни – скажи, где зажала.
Фёдор опустился на колено и просунул руку в мокрую холодную щель. Сначала пальцы нашли только землю, острый край кирпича и клочья шерсти. Потом живое. Тонкая дрожащая задняя лапа. Он осторожно повёл пальцами выше – и почувствовал перекошенный металлический край и что-то вроде старой деревянной рейки, навалившейся сверху.
– Тут деревяшка. И железо под ней.
Николай работал молча ещё несколько минут. Дождь тем временем окончательно разошёлся. По ступеням текло уже несколькими струйками сразу. Подвал чавкал и сочился.
И вдруг сверху со стороны сада что-то глухо рухнуло.
Оба разом подняли головы.
– Яблоня, что ли? – бросил Николай.
Но Фёдор по звуку понял – не яблоня. Это осел кусок крыши у летней кухни. Нинка с котятами была там. Он уже рванулся наверх, когда из дверей закричали:
– Всё нормально, не бегай, только ещё тебя собирать!
Голос Манефы звучал сердито и крепко. Значит, жива, не придавило. Фёдор выдохнул и снова повернулся к щели.
– Делаем дальше.
Старый металл наконец отошёл в сторону. Под ним осыпалась земля. Кошка издала такой короткий страшный звук, что Тимоха весь выгнулся дугой.
– Всё готово. Тяни не вверх, а на себя и чуть в бок.
Фёдор снова просунул руку. Лапа далась. Но кошка, едва почувствовав свободу, тут же рванула сама. Щель оказалась слишком узкой – бок зацепился, и она застряла уже плечами.
Зверь не слышал слова. Понимал только: где-то рядом котята и воздух, а позади темнота.
Тогда Тимоха сделал то, от чего Фёдор потом долго не мог отделаться.
Старый кот подошёл к самой щели. Коротко мяукнул – совсем не так, как раньше. Не требовательно, не сердито. Низко и спокойно, почти по-человечески устало. И положил лапу на кирпич рядом с её мордой.
Рыжая замерла.
Тело у неё всё ещё дрожало, но она перестала рваться вслепую. Только смотрела на Тимоху так пристально, что Фёдор отвёл взгляд первым.
– Сейчас, – сказал он. – Тихо. Сейчас.
Николай быстро выломал ещё один кирпич сбоку. Фёдор обхватил кошку под грудь – острые кости, мокрая шерсть – и очень осторожно потянул.
Она вышла рывком, вся сразу, и обрушилась ему на руки неожиданной тяжестью. Фёдор едва удержал. Кошка попыталась вырваться, но сил уже не было – только дёрнула головой и обмякла, тяжело дыша, с прижатыми ушами. Задняя лапа волочилась криво.
Тимоха подошёл к ней нос к носу. Кошка хрипло выдохнула – и на секунду показалось, что сейчас укусит. Но она только ткнулась ему лбом в щёку. Тут же попыталась подняться.
К котятам.
– Тихо, – сказал Фёдор.
Тимоха уже шёл к лестнице. Никто не подгонял, но все трое вдруг задвигались быстрее. Николай поддерживал Фёдора под локоть – с кошкой на руках по мокрым ступеням тот мог сорваться в любую секунду. Тимоха шёл впереди, тяжело припадая на лапу, не оборачиваясь.
А подвал за спиной наполнялся водой. Ещё ночь, ещё один ливень – и всё могло кончиться совсем иначе. Это понимание пришло не сразу, а уже снаружи, под тёмным небом, когда дышать снова стало легко.
В летней кухне Манефа развела огонь в маленькой железной печурке, найденной в углу, и сидела на перевёрнутом ведре, прижимая к себе свёрток из полотенец. Увидев рыжую кошку, она только шумно выдохнула. Слов не нашлось.
Фёдор осторожно опустил кошку на старый матрас у стены. Рядом положили котят.
Рыжая, едва касаясь пола здоровыми лапами, подползла к ним и легла на бок. Устраивалась долго, вздрагивая. Потом один котёнок нашёл её живот, второй ткнулся рядом. Третий – тот самый слабый – всё никак не мог. Манефа уже хотела помочь, но Тимоха подошёл, поддел малыша носом и коротко толкнул в нужную сторону.
Котёнок нашёл своё место.
В летней кухне стало тихо. Даже дождь за стеной перестал казаться таким громким. Слышно было только, как в печурке потрескивает сырое полено и как рыжая кошка дышит часто – но уже не хрипит, не так страшно, как под стеной.
Фёдор опустился на табурет. Руки у него дрожали так сильно, что он не мог унять их даже сцепив пальцы. Николай молча сунул ему кружку с водой. Фёдор сделал глоток и только теперь почувствовал, как пересохло горло.
– Лапу ей бы посмотреть, – сказала Манефа. – И поесть надо.
– Схожу, – ответил он и поднялся.
– Ты посиди, – отрезала она. – Ты белый весь.
Но он всё равно встал. Пошёл домой, схватил всё, что попалось под руку: куриный бульон, бинт, кусок варёной рыбы, сухое полотенце и большой клетчатый платок Нюры. Вернулся в летнюю кухню уже по темноте, под дождём – и увидел через окно, как рыжая кошка лежит с котятами, а Тимоха лежит рядом, прижавшись к её спине. Не сторожем. Именно рядом.
Когда он вошёл, оба подняли головы. Рыжая напряглась, но не вскочила. Тимоха просто моргнул и положил голову обратно на плед.
Манефа промыла кошке лапу. Та шипела, дёргалась, раз попыталась укусить воздух, но вытерпела. Нога оказалась не сломана – сильно перетянута и разодрана проволокой. До ветеринара в такую погоду всё равно не добраться. Пока главное: тепло, еда и покой.
– Покой! – буркнул Фёдор, оглядывая дырявую летнюю кухню.
– Будет вам покой, – ответила Манефа. – Ты только не начинай умничать, старой.
Она осталась до поздней ночи. Николай подпёр снаружи нависающий край крыши, притащил из дома Селиверстовых старую дверь, поставил поперёк выбитого проёма – чтобы не тянуло.
Когда они ушли, в летней кухне наконец остались только Фёдор и кошки. Он подбросил в печурку полено и сел в углу на ящик. Раньше в такую ночь Нюра бы сказала, что он простынет, и прогнала бы домой. Теперь никто не гнал. Да и не ушёл бы он.
Тимоха, будто чувствуя это, не сделал попытки выйти за хозяином. Остался возле рыжей, только иногда поднимал голову, когда один из котят начинал пищать, – проверял, все ли на месте.
Ближе к утру дождь стих.
В сыром предрассветном свете рыжая кошка выглядела уже не такой дикой. Просто молодая кошка, худая и измотанная, которая слишком рано доверилась тёплому подвалу. Фёдор насыпал ей рыбы. Она долго нюхала – потом всё же съела. Тимоха подтолкнул к ней свою миску носом, как будто напомнил, кому сейчас нужнее.
На следующий день они с Николаем вернулись в подвал Селиверстовых.
Воды стояло по щиколотку. Ящик, где лежали котята, всплыл боком и упёрся в стену. Провал за кирпичом осел ещё сильнее. Фёдор постоял на нижней ступени, долго смотрел на грязную воду и вдруг тихо сказал:
– Вот же упрямый чёрт.
Николай усмехнулся, хотя в голосе весёлого не было.
– Это ты про кого сейчас?
Фёдор не ответил.
Летняя кухня стала их временным домом на целую неделю. Фёдор носил туда еду и горячую воду в бутылке, чтобы подкладывать под плед. Манефа меняла тряпки и ворчала, что у старика теперь полный дом хвостатых. Хоть пока и не его дом. Николай чинил дверь.
Рыжая кошка поначалу при каждом входе человека шипела и прижимала уши. Потом перестала шипеть на Фёдора. Потом стала есть при нём, не отодвигаясь к стене. На руки не шла, гладить себя не давала – но взгляд у неё менялся. Дикий страх в нём постепенно уступал место просто осторожности.
Тимоха тем временем будто сдулся. Только теперь, когда всё главное было сделано, стало видно, чего стоили ему эти три дня. Похудел, шерсть свалялась, задняя лапа подрагивала. Два дня почти всё время спал – но не дома, а там, рядом с котятами. Иногда Фёдор приходил ночью проверить и видел одну и ту же картину: рыжая лежит полукольцом, котята в середине, а Тимоха чуть сбоку, как второй тёплый бортик.
На четвёртый день самый слабый котёнок запищал громче остальных. Манефа рассмеялась:
– Ну всё, этот жить будет. Самый вредный – всегда живучий.
Фёдор хотел сказать, что про вредных она зря заговорила при Тимохе. Промолчал. Просто сел рядом на ящик и долго смотрел, как маленький серый хвостик дёргается, пока котёнок вслепую ползёт к матери.
Он думал: Нюра, будь она здесь, не удивилась бы ни секунды. Только поджала бы губы и сказала: "Я тебе говорила, что он у нас не дурак."
Когда погода выровнялась, Фёдор расчистил в своём сарае дальний угол. Застелил его сухими досками и старым одеялом, поставил низкую коробку и миски. Не дом, но сухо, тепло и рядом. Свой вход, запах дерева, мыши под полом.
В избу рыжую он не решился брать – там она себя разбила бы о стены. Сарай был почти как вольный.
Когда он впервые понёс туда котят, рыжая хотела рвануть следом и едва не упала на больную лапу. Тимоха поднялся раньше неё и первым пошёл к двери. Рыжая, помедлив, пошла следом.
Так они и перебрались.
Посёлок, конечно, всё узнал. Манефа разболтала одной, та другой – и скоро половина улицы знала, что старый Фёдор вытаскивал из подвала целое кошачье семейство. Что старый Тимоха три дня кормил чужих котят, как родной дед. Кто-то смеялся, кто-то качал головой, кто-то говорил: такого не бывает.
Фёдор никому ничего не доказывал. Утром миски, днём сарай, вечером печь – и снова сарай. Хлопотно и незаметно, а дни перестали быть пустыми.
Рыжая так и не стала домашней. Не тёрлась о ноги, в избу не просилась. Но теперь не исчезала при виде Фёдора. Могла сидеть у дверного проёма и смотреть, как он меняет воду. Могла съесть рыбу в двух шагах от его сапога.
Один раз, когда он задержался и уже закрывал дверь, она коротко мяукнула ему в спину. Просто так. Будто заметила, что он уходит слишком рано.
Тимоха с каждым днём становился чуть легче на подъём. Сначала снова начал ходить за Фёдором к крыльцу, потом забрался на любимую поленницу. Потом однажды вечером вернулся в дом и без лишних слов улёгся на своё место у печи. Прищурился, устроился поудобнее – и вид у него был такой, что всё сказал без слов: дом на месте, хозяин тоже, можно больше не суетиться.
Но в ту ночь он всё равно не спал один.
Уже глубокой темнотой, когда Фёдор почти задремал, в сенях что-то коротко царапнуло дверь. Он сначала решил, что ослышался. Потом царапание повторилось – быстрое, тонкое, неуверенное, совсем не как у старого Тимохи.
Фёдор встал, открыл дверь и увидел на пороге маленький серый комочек с огромными ушами и ещё неуклюжими лапами. Котёнок стоял, покачиваясь, и смотрел на него мутноватыми детскими глазами.
За ним в темноте сидела рыжая мать. Не подходила ближе. Просто ждала. Не забирала, не звала обратно.
Фёдор нагнулся, поднял малыша двумя пальцами под живот. Тот сразу, без страха, ткнулся холодным носом ему в ладонь.
– Вот ведь, – только и сказал старик.
Он занёс котёнка в дом, положил на ватник рядом с Тимохой. Тот открыл один мутный глаз, посмотрел, хотел было возмутиться – но котёнок уже подполз к его тёплому боку, уткнулся носом в шерсть и затих. Тимоха тяжело выдохнул, повёл ухом и не сдвинулся.
Фёдор вышел на крыльцо. Рыжая кошка всё ещё сидела внизу в темноте. Не просилась внутрь. Не уходила.
– Ладно, – сказал он. – Этот у меня до утра. А дальше разберёмся.
Кошка медленно моргнула, поднялась и неслышно ушла к сараю.
Он вернулся в дом, прикрыл дверь и долго стоял в полутьме, глядя на ватник у печи. Там, где три дня назад была пустота, спали двое: старый кот и маленький серый котёнок, прижатый к нему так тесно, будто всегда там лежал.
Фёдор молча снял с гвоздя второй, давно ненужный платок Нюры и положил рядом – чтобы с краю не тянуло.
Надеюсь, вам понравилось! Таких историй у меня много. Подписывайтесь - со мной интересно. ваш старый ветеринар.
Вот, например: