Фёдор Кузьмич проснулся раньше обычного и первым делом потянулся к табурету у печи.
Пальцы нащупали только холодную ткань. Он сел на кровати и долго смотрел в темноту, не понимая, что именно не так, пока не понял: тихо. Не та тишина, когда все спят. Другая.
Кота не было.
За окном шуршал мелкий злой дождь, тот самый, от которого крыша не звенит, а будто всё время чуть скрипит. Печь за ночь остыла. На стекле висели мутные потёки. Фёдор подождал, надеясь услышать знакомое царапание в сенях.
Старый Тимоха всегда возвращался одинаково. Долго ходил под дверью, потом один раз коротко скрёб доску, потом садился и ждал – с таким видом, будто это не он опаздывает, а хозяин долго не открывает. Но той ночью снаружи была только вода, капавшая с крыльца в бочку, да хлопала у забора оторванная жестянка.
Он встал, накинул телогрейку и вышел во двор.
Тимоха с возрастом далеко не уходил. Лапы у него ныли в сырость, он это знал и сам. Любил лежать под яблоней, греться на поленнице, иногда заглядывал в сарай проверить, нет ли мышей под старым корытом, и возвращался до темноты. Раньше, в молодости, мог пропасть на полдня и притащить полёвку в зубах – и смотрел так, будто это не добыча, а тяжёлый жизненный упрёк. Но те времена ушли давно.
Теперь кот был старый. Грузный, со свалявшейся шерстью на боках, с белёсым шрамом на носу и одним чуть мутным глазом. Он не сидел в дождь. Не оставался на холоде. И уж точно не пропадал до утра.
Фёдор обошёл двор с фонарём. Заглянул под крыльцо, за сарай, в дровник, даже в баню сунулся, хотя Тимоха терпеть не мог банный запах и никогда туда не лез. Потом вышел за калитку и тихо позвал:
– Тимоха.
В сыром воздухе голос прозвучал глухо и сразу пропал. Он дошёл до поворота, позвал ещё раз. Потом вернулся, поставил у двери миску с тёплым молоком – хотя кот молока давно не пил – и сел у окна.
Ждать было хуже всего.
После того как Нюры не стало, дом и так сделался слишком тихим. Раньше в нём всегда что-то шуршало, звякало, переставлялось. Жена могла среди ночи вспомнить про замоченную фасоль, встать, пройти босиком на кухню, чиркнуть спичкой – и заодно насыпать коту еды, хотя тот об этом и не просил. Теперь в доме был только Фёдор и старый кот.
Нюра часто смеялась: оба вредные, оба молчат, оба терпеть не могут, когда их жалеют. Когда её не стало, Тимоха несколько ночей подряд ходил по комнатам, искал что-то в темноте. Потом перестал. Но спать стал ближе к печи, почти вплотную к Фёдору.
Пустой ватник утром был первым, что он увидел. И первым, что не дало снова заснуть.
К обеду Фёдор обошёл весь свой конец посёлка.
Заглянул к Манефе через два дома – у неё под крыльцом всегда крутились чужие коты, и Тимоха иногда приходил туда ради объедков, делая вид, что оказался рядом случайно. Манефа развела руками:
– Не видела, дядь Фёдор. Ночью только собаки на дальнем краю лаяли.
Он дошёл до мастерских, спросил у Николая-слесаря – не сидит ли старый серый кот у вагончика. Обошёл овраг, куда Тимоха раньше ходил за лягушками. Заглянул к водокачке.
Нигде.
Люди говорили одно: вернётся, старые коты иногда уходят, может, в чьём-то сарае закрылся. Один сказал осторожно: "Может, под машину попал?" – и осёкся от фёдорова взгляда. Больше при нём этого никто не говорил.
К вечеру дождь усилился, тропинки раскисли. У Фёдора разболелась нога, та самая, которую он когда-то неудачно прищемил лодочным мотором и с тех пор чувствовал ею любую перемену погоды заранее. Он вернулся, долго сидел на лавке – и вдруг поймал себя на том, что злится. Не на дождь, не на посёлок. На кота.
Куда понесло. Зачем. Именно в такую ночь.
Он сказал вслух, в пустую избу:
– Придёшь – выдеру, паразит.
Голос получился такой усталый, что самому стало противно.
На второй день дождь ушёл, но похолодало.
Фёдор до рассвета вышел за калитку. На влажной земле у забора нашёл пару смазанных следов, похожих на кошачьи лапы. Следы тянулись к огородам и быстро терялись в жиже. Он пошёл по ним, как мог, но у старой кучи досок за домом Хромовых всё перемешалось с собачьими отпечатками и детскими сапогами.
После полудня зашла соседская девчонка Варя. Она раньше часто прибегала к Нюре за вареньем, а теперь по привычке иногда заглядывала – принести газету или спросить, не нужно ли чего.
– Дед Фёдор, а это не ваш кот вчера возле старого дома Селиверстовых был?
Фёдор резко поднял голову.
– Какого ещё дома?
– Ну у овражка, где яблони дикие и погреб с проваленной крышей. Я шла от тёти Зои, видела серого кота. Он не к себе шёл, а как будто под дом.
– Точно Тимоха?
Девчонка замялась.
– Не знаю. Похож.
Фёдор надел сапоги так быстро, что чуть не сел мимо табурета.
Дом Селиверстовых пустовал уже четвёртый год. Хозяева уехали к дочери в город, прошлой зимой у летней кухни провалилась крыша. От двора остались перекошенная калитка, дикая малина и старый кирпичный погреб, в который местные ребятишки лазили за банками, пока их не начали гонять. Место было сырое, заросшее.
Он добрался туда к вечеру. Калитка висела на одной петле. В саду мокли запущенные яблони. Фёдор обошёл двор, позвал кота, посветил в кусты – потом двинулся к погребу. Люк перекошен. Замок давно сбит. Одна дверца съехала внутрь, другая застряла в земле. Из щели тянуло холодом.
Он постоял у края, прислушался. Никакого мяуканья. Никакого шороха.
Уже собрался уходить – и заметил на краю кирпича короткую серую шерстинку, зацепившуюся за ржавый гвоздь. Снял её, растёр между пальцами. Мягкая, знакомая.
Тимохина.
Он посветил фонарём в щель. Свет съел туманную сырость и ничего толком не показал – только нижние ступени, уходящие в темноту, и старые банки у стены.
– Тимоха.
Тишина.
Он спустился на две ступени, потом ещё. Подвал оказался глубокий, кирпичный, с низким сводом. На полу стояла вода, совсем немного. Пахло сырой картошкой, землёй и мышами. Фёдор поводил фонарём по углам, по ящикам, по обвалившимся полкам.
Никого.
Он вышел злой и ещё больше растерянный. Шерстинка в кармане казалась теперь не находкой, а насмешкой.
Вечером в доме стоял тот особенный холод, который не зависит от печи. Фёдор долго не мог растопить бересту, потом уронил кочергу, потом сел на лавку – и никак не мог прогнать одну мысль, которую весь день старался не думать.
В посёлке говорили: старые коты уходят подальше от дома, когда чувствуют, что им осталось недолго.
Нюра всегда на это сердилась.
– Сами вы уходите, – говорила она. – Животное, если ему плохо и страшно, наоборот ищет, где знакомо.
Фёдор когда-то смеялся над этим. А теперь сидел у печи, слушал, как потрескивает сырое полено, и думал: если Тимоха действительно ушёл один в чужой подвал – он себе этого никогда не простит.
На третий день он уже почти не разговаривал. Обошёл зады старых сараев, проверил подвал бывшей столовой у школы, где зимой грелись беспризорные коты. Дошёл даже до фермы на дальнем конце, хотя знал: Тимоха туда не добрался бы. Нога ныла так, что к обеду он начал прихрамывать заметно сильнее обычного.
Манефа, встретив его на улице, сказала:
– Да посидите вы дома хоть немного, он либо придёт, либо...
Фёдор не дослушал и пошёл дальше.
К вечеру вернулся разбитый, не снял телогрейку, сел прямо у стола – и долго смотрел на миску с нетронутым кормом, которую утром всё равно насыпал. Потом потянулся убрать её и замер.
Корма в миске стало меньше.
Совсем немного. Но меньше.
Он достал мешок, насыпал рядом горсть для сравнения. Кто-то действительно подходил. Не мышь – сухие гранулы лежали сдвинутыми к краю, а одна вовсе валялась на полу у двери в сени. Фёдор медленно поднялся. В сенях было тихо, но наружная дверь оказалась не до конца притворена – будто кто-то толкнул её с улицы и не смог закрыть обратно.
Он выскочил на крыльцо.
На мокрой доске ещё блестели следы: две отпечатанные серые лапы и длинная тёмная полоса волочащегося хвоста.
– Тимоха!
Ответа не было. Только калитка, незапертая с утра, едва шевельнулась от ветра. Он схватил фонарь и пошёл по следам. Следы вели по улице, потом резко свернули в переулок между дровниками, дальше через огороды, где земля была мягкая после дождей. Фёдор шёл всё быстрее, и несколько раз видел впереди мелькающую низкую серую тень.
Тимоха действительно был там. Но кот не останавливался. Ни разу не оглянулся, ни разу не мяукнул. Бежал тяжёлой стариковской рысью – нелепой и упрямой, – а в зубах у него темнел комок, то ли кусок хлеба, то ли гранулы, слипшиеся от влаги.
И тут Фёдор понял: кот вернулся домой не к нему. Кот вернулся за едой.
Тимоха вёл его к старому дому Селиверстовых. У калитки кот задержался на секунду, проскользнул между перекошенных досок, пересёк мокрый сад и исчез у погреба. Фёдор подбежал почти сразу и успел увидеть, как серый хвост нырнул в темноту щели.
– Тимоха!
На этот раз из погреба донёсся звук. Не взрослое мяуканье – что-то тонкое, слабое, едва живое. Фёдор в один рывок откинул застрявшую створку и начал спускаться.
Внизу было темнее, чем днём. Фонарь дрожал в руке, свет прыгал по кирпичам. Фёдор скользнул на сырой глине, упёрся ладонью в стену – и тогда увидел.
У дальней стены на старом выдвинутом ящике лежал его Тимоха. Не один.
Под брюхом и передними лапами у него копошились три крошечных мокрых комочка. Кот обнял их собой так плотно, будто хотел вдавить обратно в собственную шерсть. Один котёнок пищал тонко и зло. Второй едва шевелился. Третий слепо тыкался мордой в пустой воздух и всё время падал на бок.
Тимоха поднял голову и посмотрел на Фёдора.
Такого взгляда у кота старик не видел никогда. Без радости, без привычной вредной важности, без страха. Одно требование: не подходи ближе, если не собираешься помочь.
Фёдор медленно присел на корточки.
На полу под ящиком лежали сухие гранулы, пара кусочков варёной курицы и край старой шерстяной тряпки. Он сначала не узнал её. Потом узнал сразу – оторванный уголок клетчатого пледа с кресла, который пропал два дня назад. Он ещё подумал тогда, что мыши утянули на гнездо.
Не мыши. Тимоха три дня таскал в подвал еду и тепло из дома.
Фёдор подался ближе. Кот почти беззвучно зарычал. Старик остановился.
– Ладно. Не лезу.
Тогда Тимоха сделал то, чего Фёдор совсем не ожидал. Осторожно поднялся с котят, шагнул с ящика и, сильно припадая на заднюю лапу, пошёл не к хозяину, а к правой стене подвала. Там, за грудами старых банок и обвалившейся доской, темнела узкая щель между кирпичом и землёй. Кот положил туда кусок курицы, который всё ещё держал в зубах, потом начал коротко, быстро скрести лапой по кирпичу.
Фёдор не понял сразу.
А потом из глубины, из-за стены, донёсся слабый хриплый звук. Не котёнок. Взрослая кошка. Тимоха заскрёб снова – и за стеной ответили опять. Тихо, с надломом, будто голоса почти не осталось.
Фёдор медленно поднял фонарь. На полу у самой щели: полосы засохшей грязи, клочья рыжей шерсти и ещё несколько своих гранул, протолкнутых внутрь.
Он перевёл взгляд на ящик с котятами. Потом на стену. Потом снова на Тимоху, который стоял у кирпичей, тяжело дышал и не отходил.
Три дня. Три дня кот один возвращался сюда – к новорождённым котятам и к их матери, застрявшей где-то за этой стеной. Она была там. Живая. И выбраться сама не могла.
Как Фёдор вытаскивал рыжую кошку из каменного плена под нарастающим ливнем – и что сделал Тимоха в самый трудный момент – читайте во второй части. Подпишитесь на канал, чтобы не пропустить: она выйдет завтра.
Продолжение: