Виталий стоял у окна, а на столе остывала сковородка с остатками яичницы, которую он сам себе пожарил минут двадцать назад, пока Алиса красила ресницы перед зеркалом в прихожей и даже не обернулась на его вопрос, будет ли она завтракать.
— Я не ем яйца, от них кожа портится, — бросила она, подкрашивая губы блеском. — И вообще, я думала, ты в ресторан меня сводишь, а не яичницей покормишь.
Виталий вскипел, но сдержался, не стал портить утро. Алиса упорхнула по своим делам — шопинг, фитнес, подруги, — а он остался на кухне, один на один с жирной сковородкой и ощущением, что его снова обвели вокруг пальца.
Ему тридцать два, у него своя фирма по установке климатических систем, трехкомнатная квартира в центре, машина, которую он меняет раз в два года, и стабильный доход, позволяющий не считать копейки в супермаркете. С бабами, как он сам выражался в разговорах с друзьями, проблем никогда не было. Он высокий, плечистый, с тяжелым подбородком и уверенной манерой говорить. Он притягивал взгляды. Но после взглядов и постели дело шло со скрипом, потому что рано или поздно всплывала одна и та же проблема: быт. Элементарный, мать его, быт, который превращал любую красивую сказку в болото.
За последние три года у него было четыре более-менее серьезных отношений, если серьезными считать те, где девушка переезжала к нему или хотя бы оставалась на несколько недель.
И каждый раз повторялся один и тот же сценарий, от которого уже тошнило: сначала страсть, красивые фотки в соцсетях, бурные ночи, а потом он возвращался с работы и видел одно и то же. Раковина, забитая посудой с присохшими остатками еды. Пыль на подоконниках, по которой можно пальцем рисовать. Вещи, разбросанные по всей спальне, словно там пронесся ураган. И обязательный вопрос, звучащий с дивана: «Ты чего принес поесть? Я так проголодалась!»
Он пробовал разное. С Лерой, своей первой гражданской женой, он прожил почти год, и это был год медленного, мучительного погружения в хаос. Лера работала менеджером в салоне красоты, приходила поздно, уставшая, и на все его робкие замечания про немытые полы отвечала одно и то же: «Я тебе не домработница, найми клининг, если тебе грязь мешает».
Виталий нанимал клининг два раза в неделю, потому что сам убираться не успевал из-за работы, но проблема была не только в грязи, а в самом отношении. Лера не считала нужным поддерживать порядок между визитами уборщиц, оставляла грязные чашки везде, где сидела, могла высыпать крошки от печенья прямо на диван и даже не стряхнуть их. Готовить она не умела от слова совсем: максимум залить кипятком лапшу быстрого приготовления. Когда Виталий пытался ее научить хотя бы простейшим вещам, например, сварить макароны или пожарить куриное филе, она обижалась, надувала губы и выдавала коронное: «Я что, по-твоему, кухарка?»
После Леры была Катя, студентка юрфака, умная, начитанная, с острым языком. Та вообще заявила прямо в первый же вечер, когда он пригласил ее на ужин, приготовленный своими руками:
— Ты реально думаешь, что современная женщина должна стоять у плиты? Феминизм прошел мимо тебя, да? Готовить должны либо те, кому это нравится, либо специально обученные люди за деньги.
— А убираться? — спросил тогда Виталий, чувствуя, что разговор заходит куда-то не туда.
— То же самое. Клининг, домработница, робот-пылесос. Двадцать первый век на дворе, какие вопросы? Я карьеру строю, а не тряпкой машу. Если тебе нужна прислуга, так и скажи, я сразу свалю, потому что в Золушку не записывалась.
Катя свалила через два месяца, когда поняла, что Виталий реально ждет от женщины какого-то участия в домашних делах, а не только сек.са и совместных походов в ресторан.
Потом была Марина, разведенка с ребенком, которая на первом свидании жалостливо рассказывала, как бывший муж ее не ценил и не помогал. Виталий тогда подумал: вот оно, женщина с жизненным опытом, мать, хозяйка, наверняка все умеет и хочет семейного уюта.
На деле оказалось, что Марина хочет, чтобы уют создавал он. И финансово, и физически. Ее пятилетний сын был совершенно неуправляем, разбрасывал еду по всей кухне, рисовал фломастерами на обоях, а Марина лишь вздыхала и говорила: «Это же дети, что ты хочешь». Ее готовка сводилась к разогреву полуфабрикатов из супермаркета, а на просьбу приготовить что-то домашнее она реагировала с искренним возмущением:
— У меня ребенок маленький, мне некогда у плиты стоять! Ты вообще представляешь, сколько времени нормальный суп варить? Час минимум! Я лучше с сыном позанимаюсь.
Виталий тогда сорвался, впервые за все отношения. Он вернулся домой в восемь вечера, голодный как волк, после сложнейшего монтажа в офисном центре, где пришлось лично контролировать бригаду криворуких монтажников, а дома его ждал все тот же свинарник, плюс еще и разбитая ваза в коридоре, которую Марина даже не удосужилась убрать, просто обошла осколки и села смотреть сериал. На его вопрос, что на ужин, она, не отрываясь от экрана, ответила: «В холодильнике пельмени, свари себе. Мы не будем, я пиццу заказывала».
— Ты серьезно? — Виталий стоял в дверях комнаты, сжимая в руке ключи от машины. — Я пашу с семи утра, а ты дома целый день сидишь и даже пельмени сварить не могла?
— А что я, по-твоему, бездельничаю? — тут же взвилась Марина, и глаза у нее сузились, как у кошки перед прыжком. — Ребенок требует внимания, я устаю не меньше твоего! И вообще, я тебе кто, жена? Мы даже не расписаны. Найми себе домработницу и не выноси мне мозг.
Через неделю она съехала, забрав ребенка и все свои бесчисленные коробки с косметикой. Виталий остался в опустевшей квартире с чувством горького, как полынная настойка, разочарования. Он пытался понять, где грань между разумным распределением обязанностей и откровенным паразитизмом, и почему все женщины, которых он выбирает, оказываются совершенно неспособными к элементарному ведению хозяйства. Может, дело в нем? Может, он подсознательно тянется к такому типажу — ярким, эффектным, ухоженным хищницам, для которых приготовление супа унизительная повинность?
Алиса была пятой и, кажется, последней каплей. Они познакомились в фитнес-клубе, куда Виталий ходил три раза в неделю, чтобы держать форму. Алиса выделялась из толпы — длинные ноги в обтягивающих леггинсах, идеальная укладка даже во время тренировки, уверенный взгляд с легким прищуром, словно она знала о тебе что-то, чего ты сам еще не понял. Она работала моделью, снималась для каталогов и рекламы нижнего белья, и этим, как она сама говорила, полностью зарабатывала себе на жизнь. Зарабатывала прилично, но жить предпочитала за чужой счет. Виталий понял это довольно быстро, когда через две недели после знакомства Алиса уже перевезла к нему чемодан с вещами и три пары сапог в дорогих чехлах.
— Я пока поживу у тебя, у меня квартира на ремонте, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Ты не против, да?
Виталий был не против, думая, что уж на этот раз все сложится иначе. Алиса была взрослой, самодостаточной, с двадцатью семью годами за плечами и четким пониманием, чего она хочет от жизни. Но уже через месяц совместного быта он осознал, что хочет она примерно того же, чего хотели все предыдущие: красивой жизни без усилий. Готовить Алиса не просто не умела, она демонстративно презирала сам процесс. Однажды Виталий застал ее на кухне, когда она пыталась сварить гречку, и это было похоже на сюрреалистическую картину: Алиса высыпала крупу в холодную воду, даже не промыв, поставила на максимальный огонь и ушла в комнату краситься, забыв про кастрюлю. Через полчаса сработала пожарная сигнализация, гречка превратилась в черную дымящуюся массу, кастрюлю пришлось выбросить.
— Я же говорила, что не умею! — кричала Алиса, пока Виталий открывал окна и пытался проветрить кухню от едкого дыма. — Зачем ты меня вообще заставляешь этим заниматься? Я не для того создана. В ресторане пожрать не судьба? Или доставку закажи, там сейчас все что угодно привезут.
— Алиса, я хочу домашнюю еду, понимаешь? Домашнюю! Я устаю так, что в ресторан ехать сил нет. Я хочу прийти домой и съесть нормальный суп. Неужели это так сложно? Взять курицу, бросить в воду, добавить картошку, и все!
— Сложно, — отрезала Алиса. — И унизительно. Я тебе что, прислуга? Кухарка и уборщица в одном флаконе? Давай тогда зарплату мне плати, раз ты так вопрос ставишь.
— А что ты тогда делаешь? — Виталий повернулся к ней всем корпусом. — Ты не работаешь, не готовишь, не убираешь. Ты даже постель за собой не заправляешь! Я ухожу в семь утра, прихожу в девять вечера, а квартира выглядит так, будто тут мамонты пробежали. Ванная завалена твоими косметическими штуками, на кухне крошки на всех поверхностях, в коридоре три пары твоих сапог, о которые я каждый день спотыкаюсь. Что ты делаешь целый день, Алиса?
Алиса выпрямилась, скрестила руки на груди и посмотрела на него с выражением холодного недоумения на красивом лице. У нее были потрясающие глаза — зеленые, кошачьи, с длинными ресницами, — но сейчас они казались двумя ледышками.
— Я слежу за собой, Виталик. Это труд, между прочим. Ты думаешь, эта красота сама собой получается? Маникюр, педикюр, массаж, фитнес, косметолог — это все время. Я не могу портить руки кастрюлями и тряпками. У меня кожа чувствительная, мне вообще нельзя с бытовой химией контактировать. И кстати, я тебе не жена. Вот женишься, тогда и будешь права качать.
— Да кто ж тебя такую в жены возьмет? — вырвалось у Виталия прежде, чем он успел подумать. — Ты же ничего не умеешь, кроме как в зеркало смотреться и по магазинам бегать.
Алиса побледнела, но быстро взяла себя в руки. Она подошла к столу, взяла свою сумочку, висевшую на спинке стула, и отчетливо произнесла:
— Ты хам, Виталий. Обыкновенный хам с совковыми замашками. Тебе нужна не женщина, а домработница с сек.суальным функционалом. Так и плати тогда за оба сервиса отдельно. А я пошла.
— Иди, — сказал он, не оборачиваясь.
И вновь Виталий остался один. Сел на стул, подпер голову руками и задумался. Ему вспомнилась мать — женщина, которая успевала все: и на заводе отработать полную смену, и дом содержать в идеальной чистоте, и троих детей накормить. Мама никогда не жаловалась, не называла готовку унизительным занятием, не требовала денег за вымытый пол. Для нее это было естественно, как дышать. А что изменилось сейчас? Откуда взялось это поколение, выросшее на готовых обедах, доставках и клининговых услугах? Неужели все поголовно выросли в богатых семьях, где мама-домохозяйка только успевала обед заказывать у повара?
Друзья над ним посмеивались. Говорили: «Виталя, ты не в том месте ищешь. Модели и фитоняши заточены под другое, им на кухне делать нечего. Ищи обычную девушку, из простых, не испорченную инстаграмом».
Но где их искать, этих обычных? На сайтах знакомств сплошные глянцевые фотки и описания вроде «люблю путешествовать, занимаюсь саморазвитием, ищу спонсора для своих идей». В барах и клубах тот же типаж. На работе у него коллектив мужской, технический, не познакомишься.
На следующий день Виталий поехал к матери в пригород. Мама жила в старом доме с огородом. Ехать было недалеко, минут сорок по трассе, но он редко выбирался — работа, дела. Постоянное чувство вины, что не навещает чаще, грызло его каждый раз, когда он сворачивал на знакомую грунтовку.
Мать встретила его на крыльце, вытирая руки о фартук. Раиса Петровна была женщиной простой, крепкой, с внимательным взглядом, который видел сына насквозь.
— Приехал, блудный сын. Опять что-то случилось, по лицу вижу. Заходи, борщ на плите, еще горячий.
Они сидели на маленькой кухне, застеленной клеенкой в цветочек, и Виталий, хлебая густой наваристый борщ со сметаной, рассказывал матери про Алису, про Леру, про Марину, про Катю, про свое недоумение и злость.
— Мам, ну почему? Почему они все такие? Они что, реально думают, что готовить зазорно? Откуда это?
Раиса подлила сыну еще борща, отрезала толстый ломоть черного хлеба и села напротив, подперев подбородок рукой.
— Виталик, ты сам дурак, прости господи. Ты кого выбираешь? Тех, кто красивые, да? Глазками хлопают, ножками сверкают, а что внутри ты не смотришь.
— А что, надо выбирать страшных? — хмыкнул Виталий.
— Надо выбирать не по обложке, сын. Ты как пацан, честное слово. В тридцать два года пора уже понимать, что красота до первой стирки. А жизнь длинная. Твои фифы красиво смотрятся, да только толку от них, как от китайской игрушки, блестит, а внутри пусто. Ты когда в следующий раз знакомиться пойдешь, спроси у девушки прямо: «Умеешь ли ты щи варить?» И по ответу сразу все поймешь.
— Смеешься, — буркнул Виталий.
— Нисколько. Если девка на такой вопрос обижается или кривится — гони ее в шею, не твое это. А если говорит «умею, только у меня свой рецепт, с секретиком» — вот с такой и строй жизнь. И не надо этих модельных, уж поверь мне, старой. Они привыкли, что за них все делают. Сперва мамки, потом папики, потом мужья-дураки вроде тебя. А ты найди себе ровню, из рабочих, из простых. Тех, кто с детства знает, что такое труд.
Виталий уехал от матери с тяжелой головой, полной мыслей. Вечером того же дня он позвонил старому другу Димону, с которым когда-то вместе учился в техникуме. Дима работал прорабом на стройке, был женат вторым браком и, по слухам, нашел себе идеальную жену, которая и готовила как богиня, и дом содержала в порядке, и детей от первого брака приняла как родных.
— Димон, привет. Слушай, у меня к тебе разговор есть.
— Ну приезжай, — ответил тот без лишних вопросов. — У меня как раз баня сегодня.
Через пару часов Виталий сидел в предбаннике, завернутый в простыню, с кружкой холодного кваса в руке, и слушал историю Димки. Оказалось, тот прошел через развод с первой женой, которая считала ниже своего достоинства мыть посуду, потому что у нее высшее образование и она «личность, а не прислуга». Димон тогда чуть не спился, жил в съемной халупе, питался дошираком, пока не встретил Валю, медсестру с золотыми руками и ангельским терпением.
— Виталь, я тебе так скажу, — Димон отхлебнул кваса и крякнул от удовольствия. — Баба должна быть хозяйкой. Не в смысле рабыней, пойми правильно. Ей должно нравиться создавать уют. Если ей это в кайф, если она кайфует от того, что мужик ее сыт, что в доме чисто, что рубашки поглажены — вот тогда это семья. А если она только и делает, что ногти наращивает и селфи в лифте щелкает — беги.
— А где такую найти? — спросил Виталий, чувствуя что-то похожее на надежду. — Где вы все их находите?
— Да везде. Они просто не такие заметные, понимаешь? Они не выпячивают себя, не орут на каждом углу о своей уникальности. Они работают, живут, заботятся. Обычные девчонки. Посмотри вокруг — в булочной продавщица, в аптеке провизор, в твоей же конторе бухгалтерша. Они есть, просто ты мимо них глазами зыркаешь, а ищешь глянцевых кукол.
Виталий вернулся домой поздним вечером, размякший после бани и разговоров, и с удивлением обнаружил, что Алиса не забрала свои вещи. Чемодан стоял в коридоре, сапоги громоздились у вешалки, косметика занимала полстеллажа в ванной. Он вздохнул, набрал ее номер. Алиса ответила после третьего гудка, голосом холодным и деловым.
— Чего звонишь?
— Забери вещи, Алис. Я серьезно.
— Выстави за дверь, я пришлю курьера. И да, ключи я тебе оставила на тумбочке. Счастливо оставаться, кухонный тиран.
Она бросила трубку, и Виталий почувствовал облегчение, будто гора с плеч свалилась. Он собрал все ее многочисленные баночки, тюбики, флакончики в большой пакет, аккуратно сложил обувь в коробки, одежду в чемодан, и выставил все это добро на лестничную площадку. Ключи действительно лежали на тумбочке, рядом с засохшим букетом роз, который Алиса ленилась выбросить уже вторую неделю. Пришлось еще и вазу отмывать от застоявшейся зеленой воды.
Прошло три месяца.
Виталий с головой ушел в работу, взял новый крупный заказ на оснащение вентиляцией торгового центра, набрал дополнительную бригаду монтажников и почти перестал думать о личной жизни. Квартиру свою он привел в порядок сам, удивившись, насколько быстро и легко это делается, когда не надо уговаривать второго человека поднять задницу с дивана. Он втянулся в рутину: утром завтрак из трех яиц и кофе, вечером что-то простое, что можно приготовить за полчаса, по выходным основательная уборка под музыку. Жить стало спокойнее, но внутри зудела мысль: неужели так и пройдет жизнь? Холостяком, одиноким волком, без семьи, без детей?
И тут в его жизнь ворвалась Ника.
Ворвалась буквально, с грохотом, треском и визгом тормозов. Виталий выезжал задним ходом с парковки у супермаркета, спешил на объект, и не заметил, как из-за соседнего ряда выскочила маленькая юркая «тойота». Удар пришелся в заднее крыло. Он выскочил из машины, готовясь ругаться, и замер: из «тойоты» выбиралась девушка с растрепанным пучком светлых волос, в заляпанной краской футболке и старых джинсах.
— Ты совсем ослеп?! — закричала она, и глаза ее метали молнии. — Я тебе сигналила, сигналила! Ты что, глухой?
— Это ты слепая! — закричал в ответ Виталий, чувствуя, как адреналин бьет в кровь. — Ты вылетела как ошпаренная, я даже среагировать не успел!
— Ой, ну конечно, куда мне, женщине за рулем, до такого аса, как ты! Ты хоть понимаешь, что я теперь из-за тебя на работу опоздаю? У меня там потолок недокрашенный и клиент нервный сидит!
Виталий невольно засмотрелся на нее. Ника — он узнал ее имя позже, когда они обменивались документами для страховой, — была совсем не в его вкусе. Невысокая, коренастая, с крепкими руками и следами побелки на запястье. Никакого макияжа. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились пряди. Но что-то в ней цепляло. Может быть, яростная энергия.
— Ладно, чего орать, — сказал он примирительно, разглядывая царапину на своем крыле, в общем-то ерундовую. — Давай без ГИБДД разберемся, тут ремонта на копейки. Я оплачу.
— Еще бы ты не оплатил, виновник, — фыркнула она, но уже спокойнее. — А, черт, опаздываю же! Короче, вот моя визитка, позвони вечером, обсудим ремонт. У меня к тебе претензий нет, но бампер поцарапан, сам видишь. Будь на связи.
Она сунула ему визитку и укатила раньше, чем он успел что-то ответить. Виталий посмотрел на картонку. «Вероника Степнова. Отделочные работы любой сложности. Поклейка обоев, покраска, штукатурка». И номер телефона. Он усмехнулся и положил визитку в карман.
Вечером он позвонил. Просто хотел уладить вопрос с бампером, никаких задних мыслей. Ника ответила уставшим голосом.
— Алло? А, это вы, товарищ водитель. Ну что, обдумали?
— Обдумал. Предлагаю встретиться, оценить повреждения и расплатиться наличными.
— Приезжайте, — она продиктовала адрес. — Только после восьми, у меня работа до семи, потом ребенка надо из сада забрать, ужином накормить. Приходите к девяти, не раньше.
Ребенок. У нее ребенок. Виталий почему-то почувствовал укол разочарования, но тут же одернул себя. Какая разница, он же просто бампер оплатить едет, а не знакомиться.
Дверь открыла все та же Ника, только теперь без побелки на руках, в простом домашнем платье, с влажными после душа волосами. Из глубины квартиры пахло чем-то невероятно вкусным — мясом, пряностями, свежей выпечкой.
— Заходите, — она посторонилась, пропуская его в прихожую. — Только тихо, Варька уже спит. Если разбудите сами будете сказку читать и колыбельную петь, я предупредила.
Виталий зашел, разулся, огляделся. Квартира была маленькая, двушка в старом доме, но очень уютная. На окнах легкие занавески, на подоконниках цветы в горшках, на стенах детские рисунки в рамочках, на книжной полке аккуратные ряды книг. И нигде ни пылинки. Пол блестел, словно его только что вымыли, а на кухне, куда Ника его провела, чтобы обсудить ремонт и выпить чаю, стояла идеальная чистота. Ни крошки на столе, ни грязной чашки в раковине.
— Чай будете? Или, может, голодный? У меня плов есть, только что приготовила. Варька умяла две порции и добавки просила.
— Плов? — переспросил Виталий с недоверием. — Настоящий?
— В смысле, настоящий? — она расхохоталась, и смех у нее оказался звонкий, заливистый. — Из баранины, с зирой и барбарисом, как положено. Вы что, никогда домашний плов не ели?
— Давно, — сознался он. — Очень давно.
Через десять минут перед ним стояла тарелка с рассыпчатым, ароматным пловом, а сверху лежала целая головка чеснока, запеченная до мягкости. Виталий ел и молчал, боясь расплескать это ощущение — тепло, уют, вкус настоящей еды, приготовленной женскими руками. Ника сидела напротив, подперев голову рукой, и смотрела на него с легкой усмешкой.
— Ну как, съедобно?
— Потрясающе, — выдохнул он, откладывая ложку. — Честное слово, я забыл, когда так вкусно ел. Вы сами готовили?
— А кто же? — она пожала плечами. — Не из ресторана же заказывать, я не миллионер. Варьке нужна нормальная еда, а не доставка с глутаматом. Я с детства у плиты, бабушка научила.
— А убираться? — спросил Виталий, обводя взглядом сияющую кухню. — Тоже сами?
— Ну а кто, домовой? — она опять засмеялась. — Клининг я не вызываю принципиально. Во-первых, денег жалко. Во-вторых, я сама лучше сделаю, я же вижу, где грязь затаилась. В-третьих, это мой дом, я хочу, чтобы в нем была моя энергия, а не чужой тетки с тряпкой. Хотя иногда, когда заказов много, тяжело, конечно. Но ничего, справляюсь.
Они проговорили до полуночи. Вернее, говорила в основном Ника. Рассказывала про свою работу, про Варьку, про бывшего мужа, который ушел, когда дочке было полгода, потому что «не выдержал быта». Про то, как она сама освоила отделочные работы, чтобы зарабатывать больше, чем в офисе, про то, как однажды за неделю отремонтировала целую квартиру и чуть не свалилась с температурой, но зато получила премию, на которую купила Варьке зимний комбинезон. Виталий слушал и чувствовал, как перестраивается, как старые представления о женщинах рушатся, а на их месте вырастает что-то новое.
— Слушай, а ты не устаешь? — спросил он, когда она замолчала, отхлебывая чай из большой кружки с жирафом.
— Устаю, конечно, — Ника пожала плечами, и в этом жесте не было ни капли рисовки или желания вызвать жалость. — Но это нормальная усталость, понимаешь? Я ложусь спать и знаю, что день прожит не зря. Я накормила ребенка, заработала денег, сделала дом чище и уютнее. Это приятная усталость, рабочая. А есть другая — когда целый день валяешься с телефоном, а к вечеру чувствуешь себя разбитой, потому что ничего не сделала. Вот та усталость паршивая, от нее тоска берется.
Виталий кивнул, хотя вряд ли до конца понимал. Он привык к другому типу женщин — тех, что жаловались на усталость после шопинга или двухчасового сидения в спа-салоне. А тут перед ним сидела живая, настоящая баба, которая могла и штукатурку на стену накидать, и плов сварить, и дочку воспитать, и при этом не ныла, не требовала себе памятник за каждый вымытый стакан.
Он стал заходить чаще. Сначала искал предлоги. То полку повесить, то с проводкой помочь, в которой Ника не разбиралась совершенно. Она принимала помощь спокойно, без жеманства, но и без потребительства: всегда благодарила, всегда кормила, всегда находила время для разговора. Варька, мелкая пятилетняя егоза с косичками быстро привыкла к «дяде Виталику» и таскала его за рукав, требуя, чтобы он посмотрел ее новый рисунок или помог построить замок из конструктора.
Прошел еще месяц. Виталий приехал к Нике в субботу утром, без звонка, с пакетом продуктов и бутылкой хорошего вина. Она открыла дверь в старом халате, с мокрыми волосами, только что вышла из душа после утренней уборки. В квартире пахло лимоном и свежевыстиранным бельем. Варька смотрела мультики в своей комнате, а на плите уже что-то булькало в кастрюле.
— Ты чего приперся в такую рань? — спросила Ника, но глаза ее смеялись.
— Я подумал, может, помочь с чем-нибудь, — Виталий выставил продукты на стол. — А потом вместе что-нибудь приготовим. Я умею стейки жарить, научился за годы холостяцкой жизни.
— Стейки — это хорошо, — она усмехнулась. — Только давай сначала ты мне поможешь шкаф передвинуть в прихожей, а то он мне поперек горла стоит уже полгода, а самой силенок не хватает.
Они передвинули шкаф, потом Виталий починил расшатавшуюся дверцу на кухонном гарнитуре, потом они вместе жарили стейки и делали салат, и Ника учила его правильно нарезать овощи. Варька крутилась рядом, таскала кусочки морковки и требовала, чтобы ей тоже дали что-нибудь порезать.
За обедом Виталий вдруг сказал, не ожидая от себя такого:
— Слушай, Ник. А выходи за меня.
Она поперхнулась, закашлялась, уставилась на него круглыми глазами.
— Ты с ума сошел? Мы знакомы всего ничего. Ты меня совсем не знаешь.
— Знаю, — он говорил медленно, подбирая слова. — Я знаю, что ты умеешь готовить так, что пальцы оближешь. Знаю, что ты можешь целый день вкалывать на объекте, а потом прийти домой и вымыть полы, потому что Варька краску разлила. Знаю, что ты не ноешь, не требуешь денег на маникюр и не называешь готовку унизительным занятием. Знаю, что ты настоящая. И мне с тобой спокойно. Понимаешь?
— Ага, — Ника отставила кружку и посмотрела на него изучающим взглядом. — Значит, тебе нужна кухарка и уборщица? Я правильно понимаю? Ты, обеспеченный мужик, решил осчастливить бедную разведенку с ребенком, чтобы она тебе борщи варила и носки стирала?
— Да нет же! — возмутился Виталий. — Я не про это! Я про другое. Я хочу нормальную семью. Хочу приходить домой и видеть тебя, и Варьку, и этого вашего дурацкого жираф на кружке. И запах нормальной еды, а не химии из доставки. Хочу, чтобы у ребенка был отец. Я устал, Ника, честное слово устал от этих гламурных кукол, которые ничего не умеют и не хотят уметь. А ты умеешь и хочешь. И мне это в тебе нравится, и сама ты мне нравишься, и Варька твоя мне как родная уже.
Ника долго молчала. Варька, почувствовав важность момента, затихла и переводила взгляд с мамы на дядю Виталю и обратно. Потом Ника вздохнула, и сказала:
— Ты хороший мужик, Виталь. Но давай без спешки. Поживем, присмотримся. Я после первого раза обожглась так, что до сих пор шрамы болят. Не хочу второй раз на те же грабли. Если ты серьезно, то не торопи. Пусть все идет как идет. Договорились?
— Договорились, — выдохнул он. — Я подожду. Я терпеливый.
И он действительно ждал еще полгода, терпеливо, внимательно, помогая с Варькой, подвозя Нику на объекты, когда ее тойота в очередной раз капризничала, приезжая к ним на ужин четыре раза в неделю и оставаясь на ночь. Однажды вечером, уложив Варьку спать, они сидели на кухне. Виталий смотрел на нее — уставшую, без косметики, и думал о том, что ни на какую Алису, ни на какую Леру, ни на каких гламурных красоток он бы ее не променял. Потому что дом — это не квадратные метры, не ремонт, не мебель. Дом — это когда тебя ждут. Когда есть ради кого возвращаться. Когда на плите стоит горячий ужин, а на диване женщина, которая не считает приготовление этого ужина подвигом, а просто делает это, потому что так надо, потому что это нормально, потому что это жизнь.
— О чем задумался? — спросила Ника, заметив его взгляд.
— О том, что я дурак, — ответил он. — Столько лет искал не там и не тех. А ты была рядом. В соседнем районе, с мастерком в руках и с Варькой в детском саду. Надо было просто смотреть внимательнее.
— Все ты правильно сделал, — Ника улыбнулась. — Ты дошел до точки, а с этой точки начинается настоящая жизнь. Ешь давай, а то остынет. И завтра не забудь, что ты обещал Варьке свозить ее в зоопарк. Она уже план составила, к каким животным идти в первую очередь. Так что готовься, папаша.
Виталий рассмеялся — громко, свободно, легко. Он вдруг понял простую, как отшлифованная доска, истину: счастье не в красоте, не в эффектности, не в дорогих нарядах. Счастье в горячем плове на столе, в детском смехе за стеной и в женщине, которая знает цену труду и не боится запачкать руки. И если ради этого ему пришлось пройти через череду разочарований, значит, так было нужно. Значит, судьба просто готовила его к настоящему, к единственному, к тому, ради чего стоило ждать тридцать два года.