«Палеонтологи скачут на ископаемых конях. Доисторическая музыка играет здесь». Все это не более чем громкие фразы, однако для подлинного охотника за динозаврами они – реальный вызов. На заброшенном участке Хромцовского карьера, конечно, никакими диплодоками с трицератопсами не пахнет, но в плане окаменелостей там есть чем поживиться, без добычи не уйдешь. Или ты не палеонтолог, нет под тобой ископаемого коня!
Про каменных червяков
Куда мне идти? Что я тут забыл? Безлюдный пейзаж напоминал пустыню – куча песка, барханов и рытвин. Как пограничный ров – глубокий овраг, отделяющий территорию «пустыни» от леса. Спускаюсь вниз. Хотя день ясный и солнечный, на дне оврага – густой язык тени. Среди груды старых шишек, осыпавшейся хвои, осенней листвы и ореховых скорлупок поди разбери, где именно затаилась будущая находка, которую ты ищешь тут и там, не поднимая головы. Она тебя ждет, как Царевна Лебедь! Где же она? Отсутствие больше присутствия.
Хромцовский карьер стали разрабатывать в 70-е годы XX века. Он поставлял и сейчас поставляет щебень, песок, гравий, булыжник, а вместе с ними по строительным площадкам и дорожным отсыпкам в городах и деревнях развозятся остатки древних существ с названиями, выговорить которые подчас трудно и логопеду. Вот это окаменевшая иголка из панциря археоцидариса. Она похожа на гвоздь – гвоздь, которому несколько сотен миллионов лет. Сам археоцидарис от меня пока прячется.
Оглянись, разогни спину, кто-то за тобой наблюдает… Бродячий пес? Никого.
Я выбрался из оврага, оглянулся. Редкий кустарник потихоньку обживал рукотворную, постиндустриальную пустошь с унылыми впадинами и траншейно-промятыми колеями от экскаваторов.
В прошлый свой визит сюда я нашел камень с характерными, узорно-извилистыми, непересекающимися ходами червяков-грунтоедов, которые застыли в нем на долгие века. Такие «ходы» в ученом мире называются «хондритес». Несколько лет назад – в том же самом ученом мире – они считались остатками растений и соответственно именовались «фукоидами». Как говорится, почувствуйте разницу – след червяка или частичка растения. Я, впрочем, не смог опознать в найденном образце ни «фукоидов», ни «хондритес» и по собственному ротозейству выбросил его. Зато сейчас карьер вернул мне втрое. Я получил от него в подарок червяков краше прежних, и это были уже не ходы, проделанные в породе, а собственной персоной червяки-серпулы из юрского периода!
Они родственники современных пиявок и дождевых червяков, но обитали в морской воде и ползать не умели. Подобно тому, как моллюски строят раковину, так и серпулы научились строить небольшие, конусообразные известковые трубочки, которые служили им пожизненным убежищем. Трубочки крепились к твердой поверхности в зоне морского дна – обломкам камней или объеденным рострам белемнитов. Время от времени ярким, нежно-трепыхающимся веером из трубок высовывались хищные щетинки-щупальца, на которых оседали мельчайшие личинки и одноклеточные организмы. В случае опасности серпулы втягивались обратно, под защиту своей известковой брони. Их самих мог успешно сточить и сгрызть тот самый неуловимый и труднопроизносимый археоцидарис.
Отзовись ты, наконец!
Философское наступление
Любопытный факт: предки серпул были «нормальными» червяками, которые в поисках пропитания активно перемещались в земле и иле. С какого перепугу они осели и начали строить домики-крепости – очередная загадка.
Биологи традиционно сваливают все на пресловутый естественный отбор. Но естественный отбор, отдающий предпочтение самым выносливым и самым устойчивым особям, – лишь хранитель традиции, а отнюдь не ее преобразователь. Мы можем проследить, как с течением времени виды меняются, но источник изменений, его природу на наглядном материале проследить невозможно. Поэтому человечество и придумало столько мифов. Они являлись попыткой ответить на вопрос: почему это все существует и как? А «все и как» постоянно ускользало и в этой статье тоже, судя по всему, ускользает. Я ловлю смысл, как ящерицу за хвост.
А вдруг существует и отбор «неестественный», который возникает по сути из ничего? Возможно, вся жизнь произошла из ничего. Да, разумеется, его (в смысле, «ничего») не существует, но это не значит, что «ничего» нет. Как так? А так.
«Отсутствие больше присутствия», – повторяю как мантру. День клонится к закату. Барханы окрашиваются в угрюмые, рыже-фиолетовые тона. На обочине валяется мертвый ворон – его кто-то подстрелил не то из баловства, не то тренируясь в снайперской меткости. Я нашел еще несколько окаменевших игл и «табличек» панциря, оставшихся от археоцидариса, но сам он мне в руки так и не попался. Встреча с ним произошла в другом месте – в окрестностях города Коврова, недалеко от поселка Мелехово.
Ископаемое солнце
Первое упоминание о мелеховских известняках относится к XII веку. Камень оттуда возили на строительство монастырей во Владимиро-Суздальском княжестве, так что, обходя храм перед битвой, Александр Невский крестился не только на святые стены, но и на засевших в них навек иглокожих, книдарий, амеб. Наверное, князь был бы потрясен, узнав об этом. Как человек с воображением, он вряд ли смог бы равнодушно пройти мимо такой неординарной темы, особенно если бы ему принесли, допустим, череп темноспондила.
Геологические карты мелеховского месторождения впервые были составлены в конце XIX века, но промышленные разработки начались лишь при советской власти, в 20-е годы. Карьер успешен и сейчас, не вымер, работает. Динозавроподобная, многотонная техника остается на выходные ночевать в котловане, дожидаясь, когда начало очередной рабочей недели оживит ее механическую голову, сердце, суставы, стальные лапы, ковши…
Кус за кусом, пласт за пластом – разрастается огромная впадина, состоящая из нескольких ярусов. Ее глубина (высота?) примерно с четырехэтажный дом, в котором три нижние этажа – карбоновый период, а верхний – более рыжеватый – пермь.
По перми мы и бродили с моим другом Сергеем, который тоже палеонтолог-любитель. На брахиопод уже и не смотрели. Что нам какие-то брахиоподы!
Июльское солнце палило зноем. Из пересохших луж в никуда прыгают обреченные лягушки. В известняк впечатаны доисторические «гвозди». Их целый набор, как на стеллажах в магазине «Крепеж». Обнадеживающий знак! Ведь эти «гвозди» не что иное, как иглы археоцидариса, за которым мы охотимся. Я вколачиваю зубило в нижнюю пермь. Мне нужно отщепить фрагмент с «гвоздями» от общей плиты. Сергей в это время кричит:
– Смотри! Вот он!
На белом камне виден округлый отпечаток диаметром с кулак, от которого во все стороны расходятся прямые линии, как на детском рисунке лучики солнца. Это и есть археоцидарис – ископаемое солнце, вымерший вид морского ежа. Он был донным хищником. Сегментированное «табличками» устройство панциря позволяло ему шевелить иголками, регулируя их наклон. Он мог их мирно сложить, а мог угрожающе ощетиниться. Мог, опираясь на кончики игл, шагать, как на ходулях, – удивительное животное, морской гад во всей красе! Увидит червяка – слопает, попадется мшанка – сгрызет. Он и «землю» жрал, потому что в ней водилась всякая съедобная или полусъедобная мелочь, которую он цеплял ротовым аппаратом, работающим, как терка. Иглы археоцидариса были разной длины и торчали в несколько слоев, создавая как бы две степени защиты.
Мне было немножко обидно, что мой товарищ нашел себе такого красавца, а я нет. Я даже немного разозлился на него. Целый день вместе лазили, сколько сил угрохали, но он нашел, а я нет!
Да нафиг мне этот еж!..
Однако я крепился, и вот уже на обратном пути иду и смотрю: на скосе каменной глыбы размером с надгробный памятник оттиснуто еще одно ископаемое «солнце», окруженное «лучиками». Как раз для меня! Я забыл про жару, про усталость, про жажду, я моментально подобрел ко всем на свете... Через полчаса «солнце» лежало у меня в рюкзаке. Я нес свой каменный груз, не чувствуя его тяжести. Присутствие больше отсутствия.
«Знать» равно «исчезнуть».
Дмитрий Фалеев, "Рабочий край"