«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 41
Гости стали собираться к семи. Первым пришёл Ветлугин – в чёрном сюртуке, при галстуке, с маленьким свёртком в руке. Прасковья Ивановна встретила его на пороге, строго оглядела с ног до головы, но в глазах её мелькнула довольная искорка – она успела заметить, что молодой человек принарядился, причесался, надушился чем-то лёгким, цветочным, – словом, постарался, дабы произвести на барышню Анну, как и прежде, крайне благоприятное впечатление. И не только на нее одну.
– Проходите, Алексей Николаевич, – сказала она, посторонилась и указала рукой на дверь в гостиную. – Вы у нас первый. Значит, самый нетерпеливый.
Ветлугин покраснел, пробормотал что-то о том, что не хотел опаздывать, наклонился, церемонно поцеловал ручку хозяйке дома и прошёл в гостиную. Анна стояла у окна, теребя край оборки платья. Увидев гостя, она чуть улыбнулась – той редкой, робкой улыбкой, которая появлялась на её лице только в те мгновения, когда она забывала о страхе, – и сразу опустила глаза.
– Здравствуйте, Дарья Ивановна, – приветствовал её Ветлугин. – Вы очаровательно выглядите, просто восхитительно, у меня нет слов. Как жаль, что я не поэт и не сумею выразить словами свой восторг…
– Ну полноте вам, Алексей Николаевич, совсем меня засмущали, – произнесла девушка.
– Простите, лишь хотел выразить свои эмоции, – Ветлугин подошёл к ней, тоже поцеловал руку, но если к ладони Прасковьи Ивановны чуть прикоснулся, к коже Анны приложился губами чуть побольше, и девушка это отметила – по шее пробежали мурашки.
– Проходите, Алексей Иванович, располагайтесь, – сказала она.
– Благодарю вас, – сказал Ветлугин.
Но сидеть долго не пришлось, – молодые люди толком даже поговорить не успели, поскольку пожаловали новые гости – чета Захаровых. Иван, высокий, коренастый, с окладистой русой бородой, принёс стеклянный кувшин, оплетённый тонкими ветками виноградной лозы, – в нём оказалась наливка собственного приготовления. Аксинья, его жена, маленькая, круглолицая, с весёлыми глазами, – три кувшина, закрытые сверху тряпицами, перевязанными на горлышке. В двух оказалось топлёное масло, в третьем – вишнёвое варенье.
Анна познакомила их сперва с Прасковьей Ивановной, затем с Ветлугиным. Сказала, что это те самые милые и добрые люди, которые некоторое время назад предложили ей пищу и кров.
– Прощу прощения за любопытство, отчего же вам пришлось съехать от них? – спросил Ветлугин.
– Так сложились обстоятельства, – уклонилась девушка от прямого ответа, семейная пара покивала в знак согласия.
Последней явилась Марья Васильевна – высокая, сухопарая дама лет примерно пятидесяти пяти с острым носом и живыми, любопытными глазами, которые, казалось, видели всё и даже то, что люди старательно пытались скрывать от окружающих. Она привезла с Бора свежей рыбы – налимов, завёрнутых в мокрую тряпицу, чтобы не завяли в дороге, и уложенных в плетеную из ивняка корзину, – и вручила Прасковье Ивановне с торжественным видом после того, как они обнялись и трижды расцеловались.
– Вот, голубушка ты моя, – сказала она, тяжело дыша после долгой дороги. – Намедни племянник мой поймал. Специально ради этого ездил на озеро, где эти зверюги водятся. Нет, да ты посмотри, красавцы какие? Из них чего только приготовить можно! И уху сварить, и пожарить в сметане с грибочками, и запечь с овощами, а ещё, я знаешь, некоторое время тому назад придумала делать из них рулетики. Вот ты послушай, я рецепт запомнила. На филе налима следует намазать сливочный сыр, положить по чайной ложке обжаренных овощей и немного петрушки. Свернуть рулетики и приготовить заливку: в оставшиеся жареные овощи добавить ложек пять-шесть сметаны и ещё одну – маринада, который остался после маринования рыбы…
– Марья Васильевна, голубушка! Я так тебе рада! – прервала её Прасковья Ивановна. – Только погоди ты со своими рецептами. Потом всё обязательно расскажешь. У нас, видишь ли, гости. Я бы хотела вас друг другу представить, а то неудобно: стоим в сенях и беседуем.
– Ой, прости, и правда! – воскликнула гостья и принялась раздеваться. Сама хозяйка тем временем быстро отнесла налимов в ледник, вернулась и повела подругу представлять тем, кто уже собрался в доме.
– Вот, дамы и господа, разрешите отрекомендовать вам мою близкую подругу, госпожу Марью Васильевну Трофимову. Она вдова коллежского асессора Евлампия Кирилловича Трофимова, с которым был дружен мой также ныне покойный супруг.
Все заулыбались, закивали, Прасковья Ивановна обошла присутствующих и каждого представила своей подруге. Лишь после этого настала пора садиться за стол. Поскольку Анна также была вместе с остальными, а самой хозяйке в было бы неудобно самой подавать блюда, этим занялась Матрёна – расторопная девушка, работающая в трактире неподалёку. Хозяйка наняла её, чтобы та помогала готовить, обслуживать гостей, а позже навести порядок.
Сели за стол. Прасковья Ивановна – во главе, по правую руку от неё – Марья Васильевна, по левую – Анна. Рядом с ней – Ветлугин. Напротив – Пётр Алексеевич, Иван и Аксинья. Сначала говорили о пустяках – о погоде, о том, что зима в этом году ранняя, и Волга уже застыла напротив города, потому довольно скоро организуют санный путь на левобережье; что в Нижний приехали новые купцы, что на базарах с приходом холодов цены подскочили, и одно лишь хорошо: рыба по-прежнему замечательно ловится.
Марья Васильевна рассказывала про свой Бор, про рыбу, про лес, про то, как медведь прошлой осенью задрал соседскую корову, – вернее, на лютого зверя так подумали, а позже выяснилось, что это была шайка из беглых каторжников, – они прибежали сюда аж от самого Урала, но до самого Нижнего дойти не сумели, – их окружили солдаты возле Луговского озера, да и порешили всех, прости, Господи, их души грешные.
Пётр Алексеевич вставлял замечания к слову, но больше молчал и слушал. Ветлугин почти не участвовал в разговоре. Он молча ел и пил, часто поглядывая на Анну, ловя каждое её движение. Она же сидела и слушала рассказ Марьи Васильевны и то, что ей говорят, иногда поднимала глаза, находился Алексея Николаевича и тут же смущалась. Всякий раз, когда это происходило, молодой дворянин замечал в её глазах отблеск робкой надежды, которую девушка, так ему казалось, сама в себе боялась признать.
Всё шло мирно, спокойно, как и задумывала Прасковья Ивановна. Гости были милы и приветливы друг с другом, не спорили ни о чём, а только рассказывали, обсуждали, и всё было чинно и благородно, как пристало в хорошем доме. Но тишина эта, – и никто из присутствующих не знал об этом, – была обманчива, как затишье перед грозой, когда листья на деревьях замирают, птицы замолкают, и только где-то далеко, за горизонтом, уже сверкают молнии и громыхает гром.
Ближе к девяти, когда самовар подали во второй раз – Прасковья Ивановна любила, чтобы чай был горячим, и велела Матрёне, чтобы та подогревала воду в самоваре каждые полчаса, чтобы та всегда оставалась горячей, – и гости перешли на сладкие блюда, в калитку постучали. Звук был громкий, настойчивый, даже грубый – так громыхают кулаком те, кто уверен, что перед ним обязаны распахивать любые двери.
– Кого там ещё принесло на ночь глядя? – проворчала Прасковья Ивановна, отставляя чашку и поднимаясь.
– Вы кого-то ждёте? – спросил Ветлугин. – Может быть, это один из запоздавших гостей?
– Нет, я никого более не приглашала, – ответила Васильчикова. – Разве только ещё… – она вспомнила про Михайлу Львова, но он же сам сообщил, что прибыть не сумеет. – Нет, тот человек не мог. Что ж, надо посмотреть. Матрёна, сходи, поинтересуйся, кого это принесло.
Расторопная круглощёкая румяная девица тут же метнулась в сени, накинула полушубок, обулась в короткие валенки и кинулась к калитке. Вскоре вернулась несколько удивлённая, а следом за ней в дом буквально вломились двое. Они отодвинули девушку, которая и сказать ничего не успела. Гости изумлённо уставились на эдаких нахалов, кто позволил себе врываться в дом.
Они являли собой контрактную пару: один был одет в видавшую виды шинель с воротником на рыбьем меху, тощий, плюгавый, с измождённым неприятным лицом. Другой – крупный мужик в тяжёлых сапогах, с лицом, на котором застыло выражение тупой, равнодушной силы. Он был выше первого ростом на целую голову, шире в плечах и стоял чуть позади, как верный пёс, готовый по первому приказу броситься на любого, кто посмеет перечить.
Первый замер на пороге, осмотрел находящихся в доме людей, затем расстегнул верхнюю пуговицу шинели, скользнул рукой за борт и достал оттуда некую бумагу. Глаза у него при этом нервно бегали, он то и дело переводил взгляд с одного лица на другое, но голос, когда наконец заговорил, звучал твёрдо, с казённой наглостью, которую он, видимо, тренировал годами, выступая в мелких судах и волостных правлениях.
– Добрый вечер, господа! Меня зовут Афанасий Степанович Кочергин, я чиновник для особых поручений при нижегородском полицейском управлении. Здесь проживает вдова Прасковья Иванова Васильчикова? – спросил он и шагнул в комнату, не дожидаясь приглашения.
Прасковья Ивановна встала у него на пути.
– Да, это я, – сказала она с достоинством. – Соблаговолите объяснить, по какой причине вы вломились в мой дом.
– Согласно предписанию, – Кочергин помахал бумагой, и сургучная печать качнулась, отсвечивая красным в свете свечей. – В полицейское управление поступила жалоба на то, что в этом доме под именем мещанки Дарьи Ивановой скрывается беглая крепостная крестьянка Анна, принадлежащая князю Льву Константиновичу Барятинскому.
В комнате вдруг стало тихо. Настолько, что гости услышали вдруг, как размеренно капает вода из самоварного крана – кап, кап, кап, а за окнами начинает потихоньку завывать метель. Марья Васильевна от неожиданности услышанного выронила ложечку, с помощью которой собиралась полакомиться принесённым Захаровыми вареньем, и та с громким стуком упала на скатерть.
Анна побледнела так, что стала белее полотна, на котором лежали пироги. Подбородок её задрожал, но она не проронила ни звука. Петр Алексеевич положил руку на стол, сжал в кулаке салфетку. Ветлугин непонимающе смотрел на Корчегина, словно в один момент позабыл русский язык. Все произносимое мелким чиновником казалось ему бредом умалишенного. Какая ещё Анна? При чём тут беглая крестьянка?!
– Вы глубоко заблуждаетесь, господин Кочергин, – сказала Прасковья Ивановна, и голос её, обычно мягкий, стал жёстким, как хорошо наточенный нож. – Здесь нет никакой Анны. Только мои друзья, собравшиеся по случаю праздника.
– Это какого же, разрешите спросить? – поинтересовался чиновник.
– Стыдно вам не знать, Афанасий Степанович, – сухо ответила вдова Васильчикова. Вчера был большой православный праздник из числа двунадесятых – Введение во храм Пресвятой Богородицы.
– Ах, ну конечно, – ответил Кочергин. – И тем не менее, дамы и господа, я имею право у всех присутствующих проверить документы.
– Господин чиновник! – неожиданно раздался громкий голос Ветлугина и вслед за этим скрип стула, который он отодвинул, чтобы подняться от стола.
Все повернули к нему головы.
– Меня зовут Алексей Николаевич Ветлугин. Я потомственный дворянин, титулярный советник Министерства императорского двора! – он произнес это с такой гордостью, что никто бы в трезвом уме даже не посмел сомневаться в праведности его слов. – Если пожелаете проверить мой паспорт, то предлагаю проехать вместе со мной в гостиницу, где я остановился. Но учтите. Завтра же я лично обращусь к Его высокопревосходительству генерал-губернатору Нижегородской губернии князю Михаилу Александровичу Урусову и спрошу, кто дал вам право, господин Кочергин, вот так бесцеремонно врываться в дом вдовы уважаемого человека и устраивать здесь допрос с пристрастием. Полагаю, Его высокопревосходительство, с которым имею честь быть лично знаком, пожелает узнать у вас детали этой возмутительной истории. Ну так что, господин Кочергин, вы готовы проехать со мной в гостиницу?
Всё то время, пока Ветлугин говорил, чиновник по особым поручениям бледнел. А тот, второй, его сопровождающий, даже сделал два шага назад в сени, постаравшись, чтобы его крупное, заросшее жестким волосом лицо скрылось в темноте.
– Прошу меня великодушно простить, Ваше благородие, – ответил Кочергин. – Просто я выполняю свои служебные обязанности, и мне было предписано... То есть приказано...
– Кем приказано? – жестко поинтересовался Ветлугин.
– Мне приказал лично Его высокоблагородие господин полицмейстер.
– В таком случае, Кочергин, мы поступим следующим образом. Будем считать, что вы провели проверку всех дам и господ, находящихся в этом доме.
– Да, но… – попробовал было произнести мелкий чиновник, но Ветлугин посмотрел на него так сурово, что тот мгновенно проглотил язык.
– Вы проверили и обнаружили, что документы здесь у всех в полном порядке, – словно выстраивая кирпичную стену, сказал Алексей Николаевич. – Ведь так?!
– Да, Ваше благородие.
– Вот и распрекрасно. А теперь соблаговолите пойти отсюда вон и не портить нам вечер своим присутствием, – сказал Ветлугин.
– Покорнейше прошу меня простить, – пробормотал Кочергин и поспешил выйти. Вместе со своим сопровождающим они прошли до калитки, а после растворились в ночи. Матрёна, быстро поспешила затворить за ними.
Когда непрошеные гости ушли, титулярный советник повернулся к замершим гостям и постарался их успокоить:
– Дамы и господа, это было недоразумение. Давайте продолжим наш приятный вечер. Прасковья Ивановна, я знаю, что вы замечательно музицируете. Не сыграете ли нам что-нибудь красивое?
– Да-да, конечно, – с некоторой поспешностью ответила Васильчикова и села за инструмент.
Она помедлила, потом тихо тронула клавиши. Это был ноктюрн «Разлука» Глинки – одна из тех пьес, что в ту пору знала и любила всякая образованная хозяйка. Мелодия, задумчивая, чуть грустная, поплыла по гостиной, и гости, перестав шептаться, примолкли, каждый вспоминая о чём-то своём. Анна, слушая, невольно вздохнула и перевела взгляд на окно, за которым крепчал мороз.