«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 40
Спустя несколько дней после последнего визита титулярного советника Прасковья Ивановна затеяла званый ужин. Придумала она его не от скуки и не из одного желания похвастаться своими кулинарными талантами, коих ей было не занимать. Причина имелась намного проще и вместе с тем тревожнее: она видела, что Анна последние дни сама не своя. Часто делает что-нибудь, а потом вдруг остановится, замрёт и смотрит в одну точку. На вопросы отвечает невпопад, а то и вовсе молчит.
Улыбка, которая изредка появлялась на её лице после знакомства с Ветлугиным, пропала, будто кто-то задул свечу. Девушка стала вздрагивать от каждого шороха, долго не могла уснуть по ночам, ворочалась с боку на бок, ходила по комнате из угла в угол, иногда останавливалась у окна и подолгу смотрела в темноту, хотя за стеклом ничего не было видно, только отражение лампадки да её собственное бледное лицо.
Прасковья Ивановна понимала: это не просто грусть, не обычная тоска, которая со временем рассеивается, как утренний туман, только нужно чем-то хорошенько занять голову и руки. С Анной происходило иное. Ей овладел страх, который грызёт изнутри, словно червь яблоко, подтачивает силы, не даёт вздохнуть спокойно. Она сама когда-то испытала нечто подобное, когда осталась одна после смерти мужа.
Тогда ей тоже казалось, что мир разрушился и каждый новый день приносит только новые тревоги. Но тогда у неё не было никого, кто мог бы её отвлечь, поддержать, сказать доброе слово. А у Анны есть она, Прасковья Ивановна. Правда, ещё батюшка Михайло, но тот занят работой, и лишь исправно присылает с верным человеком деньги на содержание дочери.
– Так дальше нельзя, – сказала себе вдова Васильчикова, перебирая в погребе банки с соленьями. Грузди, опята, рыжики – всё было разложено по полкам в строгом порядке, каждый сорт отдельно, каждая банка протёрта и закрыта плотной крышкой. – Надо её отвлечь. Пусть почувствует, что она не одна, и увидит, что рядом есть люди, которые её не предадут. Ну, а дальше Господь поможет.
Прасковья Ивановна решила устроить скромный званый вечер. Без помпы, без лишнего шума – только для своих. Людей самых близких и верных, кому можно доверять, кто не станет задавать лишних вопросов и распускать слухи. Позвать подружку с Бора, Марью Васильевну, женщину одинокую и тоже вдовую. Правда, имелся у нее один недостаток: страшно любила она сплетничать. Вот хлебом не корми, а дай услышать что-нибудь о ком-нибудь, а потом разнести в приватном разговоре.
Но на сей счёт у Васильчиковой имелся собственный резон: она скажет подруге, что у нее остановилась, прибыв из Вологодской области, подруга по несчастью, – тоже вдовая молодая мещанка, недавно схоронившая мужа. Ежели Марья Васильевна решит об этом растрезвонить на весь Бор и даже всю Нижегородскую губернию, то беды в том не будет: все так и станут считать, что у Прасковьи Ивановны проживает именно та, о ком сказано.
Марья Васильевна в город наведывалась редко, только по самым важным делам – купить соли, продать рыбу, поставить свечку в церкви. Она не знала ни Анны, ни её истории, и Прасковья Ивановна рассудила: пусть приедет, посидит, покушает, поднимет рюмочку и послушает разговоры, сама что-нибудь интересное расскажет. Никто настоящей истории девицы Анны ей не сообщит, уж она, Васильчикова, об этом позаботится.
Весточку о предстоящем вечере она послала и Михайле Львову, отцу Анны, через знакомого купца, который держал лавку на Сенной площади. Он был человеком надёжным, неболтливым, за скромную плату готов был и письмо передать, и ответ доставить. Обещался всё сделать в тот же день, и Прасковья Ивановна, отпуская его, ещё раз наказала:
– Я вас очень прошу, Прокопий Митрофанович, никому ни слова. Дело семейное, сугубо секретное.
– Нешто мы не понимаем? – возмутился он, взял письмо, сунул за пазуху. – Всё будет сделано в лучшем виде. Не беспокойтесь, Прасковья Ивановна.
Она и не тревожилась на его счёт. Прокопий Митрофанович был ей известен уже много лет, – ходить к нему в магазин они начали ещё с мужем, и купец ценил такую преданность своих покупателей. Если им требовалось что тканей, для шитья, то шли исключительно к нему, и ни к кому иному, хотя в Нижнем Новгороде, особенно в ярмарочные дни, выбор ох какой богатый.
Михайло откликнулся быстро – на следующий день от купца Прокопия Митрофановича прибежал мальчишка-посыльный с оказией, сунул вдове конверт, получил пятачок и радостный умчался. Вернувшись домой, вдова села за стол и раскрыла плотную бумагу. Надела очки и принялась читать:
«Милостивая государыня, Прасковья Ивановна!
Примите глубочайшую мою благодарность за оказанную мнѣ честь быть приглашеннымъ на званый вечеръ въ вашемъ домѣ. Сердце мое рвется повидаться съ Аннушкой, но со скорбію и сожалѣніемъ вынужденъ васъ увѣдомить, что прибыть никакъ не смогу. Простите, Христа ради. Дѣла предстоятъ торговыя, неотложныя, отлучиться не представляется никакой возможности.
Однако покорнѣйше васъ прошу, сударыня: пригласите вмѣсто меня Петра Алексѣевича – человѣка, коему я довѣряю какъ самому себѣ. Онъ родной братъ Варвары Алексѣевны, супруги князя Барятинскаго. На сей счетъ, прошу васъ, не извольте тревожиться нисколько: Петръ Алексѣевичъ – человѣкъ благороднѣйшій и честнѣйшій. При его содѣйствіи, равно какъ и при помощи сестры его, удалось намъ вывезти мою дочь изъ Покровскаго. Ежели онъ еще не отбылъ изъ Нижняго, проживаетъ онъ по адресу…
Да, и еще осмѣлюсь васъ просить. Пригласите также мѣщанъ Захаровыхъ, Ивана съ Аксиньей. Они – добрые пріятели Петра Алексѣевича, тоже люди надежные и достойные, они уже прежде помогали Аннѣ. Вы, сударыня, ихъ не знаете, но Анна вамъ о нихъ разскажетъ все, что надобно. Мнѣ будетъ покойнѣе, коли буду знать, что дочка моя не одна, а подъ присмотромъ вѣрныхъ людей и подъ кровомъ вашимъ.
Богъ дастъ, свидимся еще. Премного вамъ благодаренъ за вашу неоцѣнимую заботу о дочери моей, нижайше кланяюсь и остаюсь вашимъ покорнѣйшимъ слугою
Михайло Львовъ».
Прасковья Ивановна письмо перечитала дважды, потом вздохнула, спрятала в шкатулку, где лежали и памятные бумаги.
– Что ж, – сказала она, обращаясь к Анне, стоявшей у печи и помешивавшей в чугунке кашу. – Батюшка твой просит, чтобы я пригласила Петра Алексеевича и Захаровых. Кто они такие, не знаю, но коли он за них поручился, стало быть, люди достойные. А ты мне потом расскажешь, что к чему.
Анна кивнула, не поднимая глаз, и Прасковья Ивановна принялась обдумывать, как выполнить просьбу Михайлы. Петра Алексеевича она разыскала через того же купца – тот передал записку, и брат княгини Барятинской откликнулся сразу, через день прислал ответ, что непременно будет и обещал привести с собой Захаровых.
Ветлугина Прасковья Ивановна попросила позвать Анну. Она сделала это не потому, что была бестактной или бесцеремонной, а просто чувствовала: между этими двумя уже что-то зародилось, какая-то тонкая, почти невидимая связь, и ей не хотелось вмешиваться, нарушать её прямым указанием.
– Ты ему скажи, – предложила она, ставя на стол начищенный до блеска самовар, который отражал свет свечей, как зеркало, – что мы собираемся в ближайшую субботу, что будет присутствовать узкий круг близких нам людей, и он, Алексей Николаевич то есть, станет себя чувствовать здесь хорошо, если предпочитает общение с умными и добрыми людьми.
Анна покраснела.
– Как скажете, Прасковья Иванова…
– Ну, дорогая моя, мало ли, что я могу тебе сказать. Человек я пожилой, мне свойственно ошибаться. Но вот ты, полагаю, чувствуешь сердцем намного больше, чем вижу я своими немолодыми глазами. А потому сама решай, приглашать к нам господина Ветлугина или нет. Так что скажешь? Уж прости, коль тороплю, но ответ мне нужен прямо теперь. Я же должна знать, насколько персон накрывать стол.
Пристально глядя на девушку, вдова Васильчикова заметила, что во время разговора лицо девушки чуть просветлело, будто первый луч солнца пробился сквозь тяжёлые, многослойные тучи, которые долго не давали теплу добраться до земли.
– Если вы не против, я приглашу Алексея Николаевича.
– Слава Богу, – прошептала Прасковья Ивановна, села за стол и стала пить чай.
***
К субботе всё было готово.
Стол, накрытый скатертью – не новой, но выстиранной до такой ослепительной белизны и накрахмаленной так крепко, что она шелестела при малейшем прикосновении, точно молодой снег под ногой, – ломился под тяжестью яств, какие Прасковья Ивановна умела готовить лучше любого нижегородского шеф-повара. По крайней мере, её супруг никогда не посещал ни ресторанов, ни трактиров, поскольку считал всё приготовленное супругой самым вкусным на всем белом свете.
В глубоких фаянсовых мисках, расписанных синими цветами, темнели солёные грузди – крепкие, хрустящие, щедро переложенные укропом и чесноком, от которых дух захватывало ещё у порога, прежде чем гость успевал снять шубу. Рядом, в плоской глиняной тарелке, горкой возвышались маринованные опята – мелкие, один к одному, с лавровым листом и душистым перцем, прозрачные и янтарные, точно стёклышки из цветного фонаря.
Пироги занимали почётное место в центре стола. Один – с капустой, сдобренной варёными яйцами и укропом, – выходил из печи таким румяным, с такой золотистой, чуть лопнувшей корочкой, что так и хотелось протянуть к нему руку с ножом, отрезать кусочек и положить себе на тарелку. Другой – с сигом, которого Прасковья Ивановна собственноручно чистила и солила загодя, – был продолговат и строен, украшен затейливыми защипами, а поверху – узором из полосок теста, изображавших то ли волны, то ли рыбью чешую. От обоих поднимался пар, и запах стоял такой основательный, по-домашнему убедительный, что у гостей, только переступивших порог, начинали урчать желудки – и никто этого не стеснялся.
Рядом высился студень из говяжьих ножек – упругий, почти хрустальный, дрожавший мелкой рябью, когда Прасковья Ивановна ставила миску на стол, – дрожавший и обещавший ту твёрдость, которая держит форму, но тает во рту так, что хочется зажмуриться.
Заливное из щуки красовалось на отдельном длинном блюде с голубым ободком. Рыба была сварена целиком и покрыта прозрачным слоем, в котором застыли дольки лимона, веточки петрушки и кружки крутого яйца. Голова рыбины была повёрнута набок, пасть приоткрыта, – и казалось, что рыба только что выпрыгнула из воды и замерла на мгновение от удивления.
В гранёной стеклянной вазе лежала мочёная брусника с гвоздикой и корицей. Рядом стояла тарелка с солёными арбузами – редкость, удача прошлогоднего урожая, о которой Прасковья Ивановна не сказала никому заранее: пусть удивятся. Нашлось место и солёным подберёзовикам, и маринованным волнушкам.
Посреди стола, среди мисок и блюд, стелой возвышался пузатый хрустальный графин с водкой, настоянной на смородиновом листе. Рядом с ним стояли две бутыли с наливкой: одна тёмная, вишнёвая, густая почти до черноты, другая – рябиновая, рыжеватая, терпкая. Всё своё, домашнее, ещё прошлогоднего приготовления.
Белая скатерть едва виднелась из-под множества тарелок, мисок и блюд. Прасковья Ивановна не привыкла экономить, когда дело касалось угощения для дорогих гостей. Она хлопотала с самого раннего утра, и Анна помогала ей – чистила, резала, накрывала на стол, расставляла тарелки, раскладывала ложки, протирала бокалы. Работали молча, но споро, и к шести часам всё было готово.