Странный день... С утра в Рипарбелле была очередь у источника с питьевой водой, хотя набирали воду лишь бабка и женщина средних лет с рыжим и крашеным крылом каре, очеркиваюшим жестковатое лицо в темных очках. Женщин таких в любой стране легион - извечные джинсы, футболка, обтягивающая грудь и выпуклую складку уютного живота, все - кричащих тонов. Крутобокое сабо должно обнажать потрескавшуюся пухлую пятку, а в крепких руках должна быть яркая сумка из рисовой соломки, в которую, в данном случае, ставятся бутылки с водой. Бабка нестарая, в темном платье чуть ниже колен, в туфлях без задников, с браслеткой часов на морщинистой руке, волосы короткие, глаз - бабы-яги. Вместо того, чтобы набирать воду, бабка жестикулировала пустой бутылкой, забыв сунуть её под кран, а я переминалась с ноги на ногу и слушала их крикливый эмоциональный диалог о каком-то молодом и явно непутевом Фелиппе, внебрачном сыне их знакомой, и этот парень то ли обрел новую работу, то ли потерял. Поскольку я не владею итальянским, подробности свежих сплетен ускользают, а я вздыхаю, топчусь, разглядываю свежие лилии, принесенные к мемориалу времен войны.
-теперь ты набирай! - говорит бабка, разглядывая меня с жадным интересом, выжидая паузу. Но так, как кроме скромного "грациа" она от меня ничего не слышит - топает прочь, обернувшись через плечо, - чао!
Сама я игнорирую местное "bye", оглашая воздух тяжелым арриведерчи, которое повисает в тишине знойного полдня, нарушаемого лишь монотонной кукушкой.
- Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось? - безнадежно спрашиваю я, ибо кукушки местные мне больше пары лет не обещают. Зато замолкают намертво, словно воды в рот набрав.
И знойный полдень разрывает уши точно так, как в родной Пундарике, где мы сегодня, правда, вздрогнули пару раз, когда внезапно на одной из дорог зарычал черный джип, прохрустел гравием двора и преспокойно уехал в направлении деревни. Потом трижды показывались два военных вертолета над горами, и гул их заставлял щурится в небо.
Ближе к вечеру мимо дома прошла женщина с собакой и углубилась по дороге, где на заросших камнях помечено красной краской - Пума, 50. Мы раз прошли пятьдесят метров, но Пумы не обнаружили. А идти пятьдесят километров охоты не было. Лес глухой... И я до крови успела оцарапать ногу какими-то колючими ветками, хлестанувшими по мне.
Проехали мы вечером двадцать километров до почти уже родной Чечины и побережья...
...а там стоял такой роскошный байк, что выстроилась очередь желающих пофотать и потрогать. Мама сказала, что это карета, а я - сноповязалка.
Седовласого байкера на пляже я опознала по термосу на песке и по шикарному кожаному башмаку, коим он прижал полотенце.
Вообще в сентябре начинается ветер, который иногда сечёт редких пляжников пеком... но мне, сибирячке, всегда очень хочется искупаться именно в это время - когда местные надевают куртки и качают головой...
Но мы хотели поехать и помыть машину перед сдачей её в аэропорту Болоньи на стоянку:
После была автомойка вдоль дороги, куда папа сунул пять евро, а потом мы смотрели как ворота со щетками обнимают и полируют нашу машину, и все это совершается в знойном мареве безлюдной автоматической заправки.
Едешь домой и вспоминаешь золотистые леса и пески Чечены:
Теперь я сижу в саду и пишу эти строки, а нервы мои слегка шалят в темноте, ибо в кроне дуба совершается какая-то ярмарка в Скарборо - треск сучьев, скрежет, стрекот. Умом я понимаю, что это ночные птицы и звери в овраге, но на всякий случай я развернулась туда лицом.
Днем мы выкинули в овраг неспелую дыню и теперь силы тьмы, тьфу, природы... перевозбудились. Хрюкают, верещат, пищат. Слабо себе представляю, что это за птицы-звери лесные.
Завтра должны приехать уборщицы и, возможно, хозяин - Пьетро. В пятницу сюда иногда приезжают люди, чтобы провести выходные. Мы же переедем в Болонью - ближе к аэропорту. Но продолжаем представлять, как Пьетро пропивает наши четыреста евро в сельском баре (телефон еще ни разу не дал мне возможности напечатать слово "остерия"), балагуря на тему - у меня там живут три русских чудика - че в глуши делают? - дело темное...
Вообще мы, конечно, не сидели в усадьбе, а утром уезжали, вечером - возвращались в сумерках...
Страшная сила сонных городков - по тридцать-сорок минут ждать еды, отрешенно глядеть на колоритного повара в полосатом колпаке с прилипнувшем к его ноге кудрявым ребенком, полноватую официантку, которая перевела неясную строчку в меню как "один из желудков коровы", а увидев мою гримасу, заверила "звучит ужасно, но это вкусно". Все это, спустя час-полтора, приобретает тот же глянцево-бежевый налет отстраненного равнодушия, что и мелькающий пейзаж за окном - сотни километров полей, вспаханных, но лоснящихся как подсолнечная халва, блестя на сентябрьском солнце спинками полувывернутых ломтей:
В округе Сиены земля глинистая, красноватая... Совсем другая. Но побелевшая, тусклая, обрамленная щеткой сухой травы, - мне нравится больше, ибо есть в ней что-то марсиански безжизненное.
По горам и вдоль побережья ходит ветер, пригибая к земле шуршащий бамбук, гнет дубы, ссыпает с пиний сухопад игл... Спасибо, что не шишек - полкило каждая!
Иссиня-черные тучи мечутся туда-сюда, на берегу стоят лишь две машины и одинокая семья запускает змея, бегая от волн. Волны тяжёлые, мутно-желтые, ухающие как ишемичное сердце старика. Над пляжем реет красный флаг, и даже собаки в такую погоду не лезут в воду. Полезли мы с папой - походить по волнам, но предприятие кончилось плохо - папа уронил в воду телефон с навигатором. Теперь его дорогая немецкая женщина Клава (так они с мамой её зовут) орет так, словно её окатили водой... Что, впрочем, так и есть.
Без "Клавы" на Тосканских пространствах делать нечего - разве, что сунуть мне карту и посмотреть, куда завезу? - так мы делали на Крите, но греческие острова не оснащены радарами и видеорегистраторами так густо, чтобы потом нас бы побеспокоили счета длиной в жизнь.
Кроме того, города там были насажены почаще, а тут любая ближняя поездка накручивает двести километров, а ведь мы прокатились вчера в Колле-ди-валь-д-Эльзу (я про это написала!), которая наш ближний свет, исключая вампирскую Вольтерру, мимо которой мы ездим каждый божий день. И башню баптистерия я мысленно зову "немцем в каске-тазике времен кайзера".
Отсюда невозможно представить ни работу в крошечном душном офисе образовательного центра, ни каменные джунгли окраин, ни гонку корейских автобусов-развалюх. Людей - и подавно. Во сне они, впрочем, все тут как тут, но так малознакомы, что я вообще не уверена в том, что знала их наяву.
Так, придя в себя, после осторожного вопроса официантки "тутто бене?", я вяло ответила, что эврисин оллрайт, ибо мне никогда не хватает куража отвечать на языке местном, опять же зная, что на тебя тут же опрокинут ушат речи, понятной лишь носителю, я прячусь под сень языка родного, ибо ещё со Швейцарии твердо уяснила, что английский вполне может быть родным, не вызывая удивления окружающих, ни подозрительного всплеска камня на поверхности пруда, когда грубая речь настораживает провинцию, ибо приличные белые люди вдруг начинают говорить, как дикие горцы, пуская замешательство туда, где ему быть не к лицу и не по рангу...
Надеюсь, жизнь итальянский деревни мне удалось схватить, аккуратно перенести сюда, не растеряв пыльцу с крыльев этой яркой золотисто-шелковистой бабочки, порхающей над Тосканой.
Подруга в соцсетях спросила: - Это что?
-Ягодка, - твёрдо и немного ехидно отвечала я.
P.S. Нашла! Писала я уже о Сиене:) пусть не полный обзор, но вообще статью писала - склероз уже подступает, да...