Прокофьев: умер в один день со Сталиным — и страна не заметила его смерти

Пятого марта 1953 года, около девяти вечера, в Камергерском переулке умер пожилой человек с серым лицом и опухшими ногами. У изголовья лежал лист — недописанная партитура. Через пятьдесят минут в Кунцеве остановилось сердце Сталина. И вся страна забыла, что в этот день умер кто-то ещё.

Седой композитор в тёмном пиджаке за деревянным письменным столом над листом нотной бумаги с чёрными чернилами, сложенная газета с датой 5 марта 1953 и бутылочка чернил рядом, пианино с краю кадра, Камергерский переулок

Сонцовка, два рояля и помещики Сонцовы

Он родился в Сонцовке — степном имении Екатеринославской губернии — в апреле 1891-го. Отец-агроном управлял землёй помещиков Сонцовых. Мать, Мария Григорьевна, выписала из Петербурга два рояля и привезла на телеге через Бахмут. Каждое утро с пяти до семи играла Бетховена и Шопена.

Мать в голубом платье за чёрным роялем в деревянной обшитой гостиной, трёхлетний сын в матросском костюмчике на цыпочках у клавиатуры, восточный ковёр и кресло позади, усадьба Сонцовка, лето 1894 года

Серёжа в три года подбирал мелодии. В пять сочинил «Индийский галоп», в семь — оперу «Великан». В одиннадцать его привезли к Танееву. Тот сказал матери: «Это нужно показать Глиэру».

Глиэр под старым клёном

Рейнгольд Глиэр приехал в Сонцовку летом 1902-го — двадцать семь лет, пенсне с треснувшим стеклом. Позже вспоминал: «Этот мальчик слышал гармонию ушами и видел её глазами одновременно». За два лета они написали симфонию, увертюру, струнный квартет. Серёжа сочинял в саду, под старым клёном, по двадцать страниц в день.

Молодой учитель в пенсне за маленьким столиком с красным карандашом над стопкой рукописных нот, одиннадцатилетний ученик в матросской блузе указывает на партитуру под старым клёном в саду усадьбы, лето 1902 года

К тринадцати у него было четыре оперы, две симфонии и около семидесяти фортепианных пьес. В Петербурге его экзаменовал сам Римский-Корсаков. Сказал коллегам: «Что-то невообразимое». Прокофьева приняли самым младшим из всех абитуриентов.

Петербург и улыбающийся Глазунов

В консерватории его не любили — не за музыку, за манеры. Лядов однажды выгнал его: «Молодой человек, идите играть в Штрауса — там ваше место». Прокофьев пожал плечами, вышел и сочинил «Сарказмы» — пять пьес наперекор тому, чему учили в консерватории.

Двадцатитрёхлетний пианист во фраке за чёрным концертным роялем с поднятыми над клавишами руками, оркестр из пятнадцати человек позади, бородатый Глазунов с натянутой улыбкой в первом ряду под хрустальной люстрой, май 1914 года

Ректор Глазунов защищал его как мог. На выпускных экзаменах 1914-го Прокофьев играл Первый фортепианный концерт — резкий, ритмически рваный, с маршевыми кулаками в басу. И получил премию Рубинштейна. Глазунов вручал лично. Журналист написал: «Глазунов улыбнулся — но было видно, что он улыбается с усилием».

Сибирь, Япония, Чикаго

В мае 1918-го Прокофьев получил разрешение на выезд. Луначарский сказал: «Вы революционер в музыке, мы — в жизни. Поезжайте». Двадцать пять дней до Владивостока, пароход до Японии, потом Сан-Франциско. В Чикаго в 1921-м поставили «Любовь к трём апельсинам». Первая постановка прошла хорошо. Вторая, без него, провалилась. Антрепренёр: «Маэстро, в Америке нужна мелодия, которую можно насвистывать. Вашу — нельзя». Прокофьев уехал в Париж.

Двадцатисемилетний композитор в тёмно-сером шерстяном пальто с маленьким кожаным чемоданом у ног на деревянном перроне сибирского полустанка, паровоз со снегом на котле и берёзы вдали, май 1918 года

Стравинский, который не оборачивался

В Париже его ждал Стравинский. Двое русских эмигрантов, оба гении — и сразу не выносили друг друга. Дягилев познакомил их: «Два полюса русской музыки». Стравинский: «Я не нуждаюсь в полюсе».

Прокофьев в чёрной тройке с белым шёлковым шарфом и сложенной программой у мраморной колонны, Стравинский в круглых очках в сером костюме с другой стороны колонны, ар-деко-бра в фойе Театра Сары Бернар, июнь 1927 года

В 1925-м Дягилев заказал Прокофьеву балет о советской индустриализации — «Стальной скок». Завод, молотобойцы, чугунные ритмы. Премьера в Театре Сары Бернар, июнь 1927-го. Публика приняла истерически: половина свистела, половина аплодировала. Стравинский в кулуарах сказал: «Это пропаганда, но хорошо сделанная». За тридцать с лишним лет у них не нашлось ни одной общей фотографии.

Лина — испано-каталонская певица — родила двух сыновей. По вечерам на бульваре Распай собирались Кусевицкий, Кокто, Пикассо. Никто не предполагал, что в 1936-м Прокофьев уедет — обратно.

Возвращение

Тосканини: «Не нужно ехать туда, где не понимают». Стравинский: «Сумасшедший». Прокофьев уехал. Объяснял буднично: «В Париже больше нет места для серьёзной музыки. Здесь — есть». Заказы заканчивались, сборы падали. Возможно — страх остаться второстепенным.

Композитор в зимнем пальто и ушанке с маленьким чемоданом, рядом тонкая жена в сером пальто и двое сыновей в одинаковых шерстяных пальто, четвёртый этаж дореволюционного дома с жёлтыми окнами и латунной табличкой, Камергерский переулок, январь 1936 года

В январе 1936-го семья заехала в Москву через Варшаву. Квартиру дали в Камергерском переулке. Через две недели «Правда» опубликовала «Сумбур вместо музыки» — про оперу Шостаковича. Первая ласточка кампании против «формализма». Лина спросила: «Это серьёзно?». Прокофьев пожал плечами: «Это про Митю. Не про меня».

«Петя и волк», или почему он понял правила

Летом 1936-го Наталья Сац попросила его написать «детскую сказку для оркестра». Прокофьев сочинил «Петю и волка» за две недели. Петя — струнные, утка — гобой, волк — три валторны, охотники — литавры. Премьера в мае. Дети сидели, не дыша. Прокофьев понял правила: писать с понятным сюжетом и победой охотников.

Композитор в тёмном костюме с бабочкой у сцены, около тридцати детей сидят по-турецки на полу, оркестр со струнными, гобоем, тремя валторнами и литаврами на сцене, Центральный детский театр, май 1936 года

В этот же год из Парижа пришёл ответ на его последний контракт. Кусевицкий писал: «Сергей, не возвращайся. Здесь ещё есть деньги. Там — не будет ничего, кроме страха». Прокофьев показал письмо Лине. Лина заплакала. Прокофьев убрал письмо в стол.

Эйзенштейн и партитура, которая осталась в ящике

В 1942-м Эйзенштейн начал снимать «Ивана Грозного». Музыку писал Прокофьев, присылая партитуру по частям через линию фронта из Алма-Аты. Эйзенштейн писал в дневнике: «Сергей Сергеевич стал медлителен. У него болит сердце».

Пятидесятилетний композитор в тёмном жилете и белой рубашке за деревянным столом над рукописной партитурой, керосиновая лампа и кадр из фильма с человеком в царской короне рядом, окно с затемнением и карта России на стене, Алма-Ата, осень 1943 года

Первая серия вышла в 1945-м. Сталин дал Сталинскую премию первой степени. Вторую — посмотрел, молчал. Через два дня постановление: «Иван Грозный показан слабовольным. Запретить к прокату». Эйзенштейн умер в феврале 1948-го. Прокофьев не выходил из дома неделю. Партитура третьей серии осталась в ящике.

Десятое февраля 1948 года

Постановление ЦК ВКП(б) «Об опере "Великая дружба"», подписано Ждановым. Из «формалистов» — три фамилии: Шостакович, Прокофьев, Хачатурян. Запреты на исполнение, отменённые заказы. Шостакович пишет покаяние. Прокофьев — не пишет. Сочиняет письмо Жданову в четырёх редакциях. Сухой текст, без поклонов. Ответа нет.

Седеющий композитор за письменным столом держит сложенный номер «Правды», другая рука на стопке нотных страниц, рамка с фотографией темноволосой женщины 1930-х и керосиновая лампа на тёмных деревянных панелях, Камергерский, февраль 1948 года

В мае Лину арестовывают: «шпионаж» — каталонка, переписывается с матерью в Барселоне. Двадцать лет лагерей. Прокофьев уже женат второй раз — на Мире Мендельсон. Развод оформили задним числом за 1941 год. Лина ничего не знала до ареста. Прокофьев не приходил в МГБ. Через два года, когда Лину этапировали в Воркуту, он перенёс первый инфаркт.

Опера для пустого зала, рояль в две комнаты

К 1952-му была готова «Война и мир» — тринадцать картин. Ставили только первые семь, в Малом оперном в Ленинграде. Полная постановка — только в 1959-м. Своей оперы целиком он не услышал.

Шестидесятилетний композитор в потёртом тёмном кардигане за пианино «Бехштейн» с дрожащими пальцами на клавишах, недописанная партитура на пюпитре и портрет матери конца XIX века на стене, Камергерский, февраль 1953 года

Последние два года — Камергерский, четвёртый этаж, две комнаты. Рояль «Бехштейн», стол, кровать, два стула. На стене портрет матери. Врачи запретили работать больше часа в день. Прокофьев работал по шесть — Мира переписывала набело: правая рука плохо двигалась. Шостакович приходил два-три раза в год, приносил коньяк, молчал. Позже скажет: «У него было лицо человека, который очень устал. Не от работы — от существования».

Пятое марта

Утром Прокофьев работал — переписывал набело балет «Каменный цветок». Около полудня жаловался на головную боль. Около шести поднялся, прошёл к окну, посмотрел во двор. Сказал: «Какой странный закат». Сел на стул. Через несколько минут — упал.

Композитор завалился набок в деревянном кресле у письменного стола, перьевая ручка скатилась по открытой партитуре, герань на подоконнике и календарь с пометкой «Март 1953» на стене, разбросанные нотные листы на полу

«Скорая» не доехала до подъезда — в Камергерском уже стояли пробки. Люди шли к Колонному залу: Сталин лежал там в гробу, под Гимном Советского Союза, с восковым лицом. Прокофьев умер в начале десятого вечера. Сталин — в двадцать один час пятьдесят. На пятьдесят минут позже.

Цветов не было

О смерти сообщили через шесть дней — 10 марта в «Советской культуре», заметка на третьей странице. Никто из Союза композиторов не пришёл к гробу. В Москве все цветы забрали для прощания со Сталиным.

Четверо в тёмных пальто и шапках-ушанках несут простой деревянный гроб без цветов по заснеженному московскому переулку, низкорослый Шостакович в круглых очках впереди, ворота Новодевичьего кладбища вдали, март 1953 года

Гроб несли вручную: Шостакович, Кабалевский, Самосуд, кто-то из соседей. От Камергерского до Новодевичьего полтора километра — машину достать не удалось. На кладбище их встретил сторож: «А я думал, сегодня уже не работаем».

Лина узнала в Воркуте через четыре месяца. Сложила швейную работу и сказала бригадиру: «У меня умер муж. Можно я уйду в барак?». Бригадир дал ей пятнадцать минут. Она вернулась в Москву в 1956-м. Прожила до 1989 года, давая уроки итальянского. В интервью лондонскому радио сказала: «Он был великий композитор. И слабый человек. Это разные вещи».

На Новодевичьем у его могилы — серый гладкий камень. Имя крупно. Даты мелко. Цветы лежат всегда, но немного.

Что осталось от человека, который вернулся туда, где его перестали слышать?