Марина повернула ключ в замке и услышала смех. Женский, заливистый, из глубины квартиры. На вешалке висело три чужих пуховика, хотя на улице плюс девятнадцать.
— Кирюш? — позвала она в коридор.
Никто не отозвался. Из кухни тянуло жжёным луком и чем-то сладким, табачным. На полу, у самой двери, валялась чужая босоножка. Тридцать девятый размер, ремешок порван. У Марины тридцать шестой.
Она поставила чемодан, не разуваясь, прошла к кухне. Командировку в Казань закрыли на день раньше — Венедиктова отменила вторую встречу, и Марина успела на дневной поезд. Хотела сюрприз. Получался сюрприз.
На её кухне сидели четверо. Парень с косичкой раскладывал на тарелке селёдку прямо руками. Девушка лет двадцати пяти курила в форточку, стряхивая пепел в Маринину салатницу из вологодского фарфора. Мужчина постарше, лысый, в свитере с оленями не по сезону, наливал что-то мутное в её свадебные бокалы. Кирилл стоял у плиты в её фартуке — синем, с подсолнухами, который ей мама на день рождения вышивала — и помешивал в сковороде.
— Кирюша, — сказала Марина ровно.
Он обернулся. Лицо у него стало такое, как у их кота, когда тот ронял с подоконника горшок и делал вид, что просто проходил мимо.
— Марин, ты же завтра…
— Я уже здесь. А это кто?
Девушка с сигаретой выпрямилась. Длинные тёмные волосы, в ухе три серёжки, на шее — деревянные бусы размером с грецкий орех. Посмотрела на Марину так, как в очереди смотрят на человека, который лезет без очереди.
— Лада, — представилась она. — Я Кирины тексты редактирую. Точнее, мы вместе работаем над сборником. А вы…
— Я — жена. Хозяйка квартиры. Меня Марина зовут.
Лысый поперхнулся.
***
Кирилл повёл её в комнату. Закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной, как будто кто-то рвался следом.
— Маришенька, ты не так поняла. Это творческий вечер. Мы читаем стихи, обсуждаем сборник. Лада — она серьёзный филолог. У неё публикации.
— У неё босоножки рваные у моей двери.
— При чём тут босоножки?
— При том, что в моём доме, на моей кухне, в моём фартуке ты кормишь четырёх человек, которых я первый раз вижу. На какие деньги, кстати? У тебя на карте триста рублей было утром, я смотрела.
Кирилл выдохнул. Глаза стали обиженные — как будто это её только что застали.
— Марин. Ну вот опять. Ты считаешь каждую копейку. Я тебе говорил: я живу в другом измерении. Я пишу. Я создаю. А ты приходишь и сразу — сколько, на что, кто. Ну невозможно же.
— Невозможно жить с человеком, который три года ничего не зарабатывает, — сказала Марина. — Но я как-то справляюсь.
— Опять про деньги!
— А про что? Про твой сборник, который ты пятый год пишешь? Про роман, который ты бросил после двух глав? Про сценарий, который ты якобы кому-то отправил?
Он отвернулся к окну. Помолчал. И вдруг сказал — тихо, с особой интонацией, как актёр в кино:
— Ты приземлённая женщина, ты не понимаешь полёта души.
Марина моргнула.
— Что?
— Что слышала.
***
Из коридора послышался плеск воды. Марина вышла. Дверь в ванную была прикрыта неплотно. Оттуда тянуло её любимым ароматом — розовая соль с маслом дамасской розы, которую ей привезли из Эмиратов коллеги. Баночка стоила восемь с половиной тысяч, и Марина её доставала по большим праздникам. На Новый год и на свой день рождения.
Она толкнула дверь.
В её ванне, в пене по плечи, лежала Лада. Волосы заколоты крабиком. На бортике — её, Маринин, бокал с тем же мутным напитком. На полочке — пустая баночка от соли. Пустая. Восемь с половиной тысяч.
— Ой, — сказала Лада спокойно. — Извините, я думала, тут заперто. Кирилл сказал, что можно. У меня просто после поезда такая ломота в спине…
— После поезда? Откуда?
— Из Твери. Я к нему на выходные приехала. Думала, удивлю.
Марина почувствовала, как у неё внутри что-то опускается. Медленно.
— На выходные?
— Ну да. Я думала, вы в курсе. Кирилл говорил, у вас современные отношения. Что вы свободные оба. Он же ваш гражданский, да?
— Мы расписаны четыре года, — сказала Марина.
Лада дёрнулась. Вода качнулась, выплеснулась через край.
— Подождите. Как четыре?
— Свидетельство в комоде. Третий ящик. Принести?
***
На кухне стало тихо. Лысый встал, начал натягивать куртку. Парень с косичкой собирал свой селёдочный натюрморт обратно в банку. Только третья гостья — невысокая, в очках — сидела и смотрела на всех с интересом, как в театре.
— Кирилл, — позвала Марина из коридора.
Он вышел. Лада уже была одета — в халат. В её, Маринин, халат, шёлковый, бирюзовый, который ей муж сам и дарил на годовщину.
— Маришенька, давай поговорим спокойно, — начал Кирилл. — Лада действительно приехала из Твери. Но это рабочий визит. Она моя муза, она вдохновляет меня…
— Муза, — повторила Марина.
— Это термин такой. В искусстве.
— Я знаю, что это термин. Я в школе хорошо училась. — Она повернулась к Ладе. — Лада, у Кирилла есть свои деньги?
— В смысле?
— В прямом. Он за квартиру платит? За свет? За еду?
— Я не знаю… Он говорил, у вас общий бюджет, вы оба вкладываете…
— Кирилл, скажи Ладе, сколько ты вложил в этот общий бюджет за последние три года.
Кирилл молчал.
— Я скажу. Ноль. Двенадцать тысяч за позапрошлый ноябрь, когда ему мать на день рождения перевела. Всё. Лада, эта квартира — моя. Не наша. Моя. Куплена на деньги, которые мне родители подарили, когда я институт закончила. Договор дарения оформлен официально. Хотите посмотреть? У меня и копия есть, в сейфе.
Лада посмотрела на Кирилла. Тот стоял, как первоклассник у доски, который забыл стихотворение.
— Кирилл, ты же говорил, квартира общая. Что ты её ремонт сам делал.
— Ремонт делала бригада, — сказала Марина. — За сто тридцать тысяч. Я платила. Кирилл выбирал плитку. Полдня. Потом устал и поехал на лекцию.
***
Третья гостья — в очках — встала.
— Дорогие мои, я, пожалуй, пойду. Спасибо за вечер. Кирилл, я тебе на той неделе скину правки по поэме.
— Какой поэме? — переспросила Марина.
— «Восхождение». Он мне показывал черновик. Тысяч за пятнадцать готова отредактировать, как договаривались.
— Кирилл, ты заказал редактуру за пятнадцать тысяч?
— Это инвестиция в творчество, Марин.
— А оплачивать собирался с моей карты?
Кирилл не ответил. Гостья надела плащ и тихо, по стеночке, прошла к двери. За ней — лысый и парень с косичкой. В коридоре было слышно, как они шепчутся.
— Это просто цирк, — сказал лысый достаточно громко. — Кирилл, ты совсем, что ли?
Дверь хлопнула.
Остались трое. Лада в халате. Кирилл в фартуке. Марина в плаще, в котором приехала из аэропорта.
— Лада. Снимите халат. Это подарок. Мне.
Лада молча ушла в ванную. Минут пять её не было. Вернулась в своих джинсах и кофте. Халат принесла, держа на вытянутой руке.
— Я не знала, — сказала она. — Честное слово.
— Я верю. Берите свои вещи и поезжайте к себе в Тверь. Только из моей квартиры.
— А я? — спросил Кирилл.
— А ты сейчас сядешь, и мы поговорим.
***
Лада уехала. Хлопнула дверь. На лестничной площадке было слышно, как она кому-то звонит — голос дрожал, что-то про «он мне всё наврал», «я думала, мы серьёзно».
Марина села на кухне. Кирилл — напротив. Фартук с подсолнухами он снял и положил на стул.
— Маришенька, ну хочешь, я её брошу? Совсем. Прямо завтра.
— Кирюш. Ты не понял. Я тебя бросаю.
Он засмеялся. В голос.
— Куда ты меня бросишь? Мы женаты. Квартира общая. Имущество общее.
— Квартира моя. Я тебе двадцать минут назад объяснила. Подаренное в браке не делится. Это статья тридцать шестая Семейного кодекса. Я её наизусть знаю.
— Это формальности. По факту мы живём вместе четыре года.
— Кирюш, я главбух. Я работаю с формальностями.
Он перестал смеяться.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Из-за Лады? Маришенька, ну это же не повод…
— Не из-за Лады. Лада — повод последний. Сейчас перечислю остальные, если хочешь. Прошлый август — Виолетта. Та, которая «по астрологии тебя нашла». Январь — Снежана-актриса, которой ты обещал роль в своём фильме, которого не существует. В марте была Алиса, ты её называл «лучшим другом», пока я не нашла переписку. Я молчала, Кирюш. Я молчала и думала, что это пройдёт. Что ты выпишешься, как корь. А ты не корь.
— Ты следила за моим телефоном?
— Я платила за твой телефон. Тысяча двести в месяц. И за мой, и за твой. Каждый месяц. Четыре года.
***
Он встал, прошёлся по кухне. Снова сел.
— Хорошо. Давай разведёмся. Я съеду. Только давай по-человечески. Половину квартиры я не прошу, ладно. Но компенсацию какую-то ты должна. Я тебе четыре года был… ну, опорой моральной.
Марина посмотрела на него долгим взглядом.
— Опорой моральной.
— Да. Я тебя поддерживал. Я тебя слушал, когда ты со своей работы приходила вся на нервах. Помнишь, как ты плакала, когда у тебя проверка была? Я тебя успокаивал.
— Кирюш. Когда у меня была проверка, ты был в Питере, на каком-то поэтическом фестивале. На мои деньги. Билет туда-обратно — четырнадцать тысяч. Гостиница — девять. Я тогда первый раз подумала: что я делаю.
— Это была важная для меня поездка!
— Я не спорю. Я говорю — меня там не было с тобой, и тебя со мной не было.
Он замолчал. Потом сказал тихо:
— Куда я пойду?
— К Ладе. У неё, кажется, комната в Твери.
— У Лады комната в коммуналке. На Пролетарской.
— Вот и прекрасно. Соседи, общая кухня, газовая колонка. Богема.
— Марина, ты жестокая.
— Я приземлённая. Ты сам сегодня сказал.
***
Он собирал вещи три дня. Марина уходила на работу, возвращалась — он ещё собирал. На четвёртый она пришла и обнаружила, что он пакует её мультиварку.
— Кирюш, это моё.
— Мы вместе её покупали.
— Чек у меня в почте. Двадцать второе сентября. Оплачено с моей карты.
Он молча поставил мультиварку обратно.
В тот же вечер она нашла его пишущим что-то в её ноутбуке. Заглянула — он составлял список «совместно нажитого». В списке было: микроволновка, утюг, набор кастрюль, телевизор, кофемашина, постельное бельё (два комплекта), вафельница.
— Кирюш. Ты вафельницу включал хоть раз?
— Я ел вафли.
— Это другое.
Она забрала ноутбук. Удалила файл. Сказала:
— Завтра в восемь утра ты выходишь из этой квартиры с двумя сумками. Что в них — твоё дело. Если мне что-то покажется моим — я открою и проверю при тебе. Если будешь сопротивляться — я вызову участкового.
***
В восемь утра Кирилл стоял в коридоре с двумя сумками и рюкзаком. Марина проверила. В сумках были его вещи. Книги, ноутбук (его, старый), одежда, гитара, которую он купил три года назад и три раза за это время взял в руки.
— Маришенька, — сказал он на пороге. — Ты ещё пожалеешь. Ты пожалеешь, что отпустила меня. Такие как я раз в жизни встречаются.
— Я надеюсь, — сказала Марина. — Один раз я уже выдержала.
Он вышел. Дверь закрылась. Марина повернула замок на два оборота, потом ещё на верхний.
Прошла на кухню. Налила себе кофе. Достала телефон, открыла приложение банка. Отключила автоплатёж за его мобильный. Отключила его дополнительную карту, привязанную к её счёту. Отписалась от его подписки на сервис аудиокниг — двести девяносто рублей в месяц, четыре года. Посчитала в уме — больше четырнадцати тысяч. На аудиокниги, которые он не слушал.
Зазвонил телефон. Мама.
— Маришенька, как ты?
— Нормально, мам.
— Точно? Папа волнуется.
— Скажи папе, что договор дарения был лучшим подарком в моей жизни.
Мама помолчала.
— Я ему передам. Ты приедешь в выходные?
— Приеду. Привезу торт.
Она положила трубку. На столе всё ещё лежал фартук — синий, с подсолнухами. Маминой работы. Марина встала, открыла стиральную машину, кинула фартук внутрь. Закрыла. Вернулась к кофе.