Банкомат на Профсоюзной третий раз глотал пин-код. Руки не слушались — не от холода, на улице был тёплый пыльный май. От злости.
Менеджер по ипотеке только что прислал сообщение: до конца недели надо внести миллион двести первоначального, иначе одобрение сгорает, ставку поднимут на три пункта.
На карте лежало триста двадцать тысяч.
Лена закрыла глаза, медленно выдохнула. Триста двадцать своих, которые она собирала с тех пор, как съехала от матери на съёмную. Ещё девятьсот должна была дать мама. Обещала. Ещё в марте, когда Лена впервые заговорила про малогабаритку в Котельниках.
— Конечно, дочь, найдём. Ты же знаешь, у меня отложено.
Так и сказала. Лена тогда даже расплакалась в маршрутке.
Она убрала карту, набрала номер. Гудки шли долго. Потом — щёлк.
— Доча, я в магазине, перезвоню.
— Мам, мне сегодня деньги нужны. Я же говорила — до пятницы.
— Какие деньги, Леночка?
И вот это «какие» — растянутое, удивлённое — Лена услышала так, будто мать стояла рядом и смотрела ей в лицо.
В трёшке на Каховской пахло валокордином и жареной картошкой. Лена сняла кроссовки, прошла на кухню. Мать сидела за столом в халате, перед ней — раскрытый ноутбук Игоря. На экране крутилась реклама свадебных салонов.
— Ты что-то путаешь, дочь. Я тебе обещала помочь — да. Но не девятьсот тысяч же.
— Мам, мы конкретно говорили. Девятьсот. Ты сама сумму назвала.
— Я говорила — чем смогу. Чем смогу, Лена. У меня сейчас, сама понимаешь, не самое время.
Лена села напротив. Посмотрела на ноутбук. Игорь жил тут уже два года — после техникума пришёл, да так и остался. Двадцать четыре года, работает курьером в Купере, считается, что «ищет себя».
— А что у тебя за время, мам?
Мать поджала губы. Помолчала. Потом достала из ящика стола папку — синюю, картонную, с резинкой. Открыла. Внутри лежали распечатки с Циан.
— Я Игорьку студию подобрала. На Дмитровке. Семь с половиной. Хорошая, новая, с ремонтом. Он же жениться собрался, ты в курсе.
Лена смотрела на распечатки и не понимала, что сейчас происходит. То есть понимала. Просто отказывалась.
— Мам. Это что значит?
— Это значит, что я продаю свою долю в этой квартире и помогаю сыну. Игорёк — мужчина, ему сложнее в жизни. А ты женщина, за мужем спрячешься.
— За каким мужем, мам? Я одна.
— Ну так найдёшь. Дизайнерши все при деньгах сейчас, на тебя нормальный мужик клюнет, ты не безнадёжная.
Лена встала. Подошла к холодильнику — машинально, привычно, потому что десять лет таскала сюда продукты, потому что мать после инсульта первое время сама в магазин не ходила, и Лена приезжала через всю Москву два раза в неделю с пакетами. Открыла дверцу. Внутри лежали баночки с йогуртом, которые Лена же и купила вчера.
— А мне как, мам?
— А ты потерпишь, Лен. Ну поживи с соседями. Я в твои годы в общаге жила, и ничего, выжила. Зато тебе спокойнее будет — без ипотеки этой кабальной.
— Я не в общаге собралась жить. Я квартиру беру. С первым взносом.
— Ну так возьми поменьше. Комнату возьми. В коммуналке. Там и цена другая, и взнос меньше. Поднатужишься — сама справишься. Ты у меня сильная.
Лена закрыла холодильник.
— Игорь знает?
— Конечно знает. Это он мне идею-то и подкинул, что нечего деньги в банке держать, когда сын без своего угла.
Дома Лена выпила полтаблетки афобазола и легла на пол. Не на диван — на пол, на ковёр. Так почему-то было легче дышать.
Телефон зазвонил. Игорь.
— Лен, ты на маму не дави, ладно? Она нервничает, ей вредно.
— Игорь.
— Ну чего? Я тебе говорю как брат — не дави. Найдёшь ты свои деньги, ты ж умная.
— Игорь, ты в курсе, что я ей десять лет продукты вожу? Что я её на МРТ возила, когда у неё голова кружилась? Что я ей памперсы покупала, когда она спину сорвала?
— Ну и что? Ты дочь. Дочери для того и нужны.
Лена положила трубку. Полежала ещё минут двадцать. Потом встала, открыла ноутбук и написала менеджеру по ипотеке: «Снимите заявку, не получается с первоначальным».
Миллион двести — это была её квартира. Маленькая, в Котельниках, с видом на стройку. Своя.
Теперь — ничья.
***
Прошёл месяц. Игорь въехал в студию на Дмитровке. Лена узнала об этом из ленты ВКонтакте — Анжела, его невеста, выложила видео с пустой студии, где они сидели на полу с пиццей и смеялись. Подпись: «Наше гнёздышко 🏠».
Мать звонила раза три в неделю. Лена брала трубку — но коротко, по делу. Привет, как дела, нормально, ну ладно. Никаких поездок. Никаких пакетов с продуктами.
В середине июня позвонила соседка матери, тётя Зина.
— Лен, ты прости, что встреваю. Мать твоя слегла. Давление под двести.
— Тёть Зин, скорую вызывали?
— Вызывали. Сказали — нужна операция, шунтирование. Под Калугой клиника есть, по квоте, но везти надо.
— А Игорь где?
Тётя Зина помолчала.
— Игорёк в отпуске с Анжелой. В Сочи улетели на той неделе.
Лена сидела на работе, в опенспейсе, и смотрела на свой макет — упаковка для крафтового шоколада, дедлайн послезавтра. Вокруг гудели коллеги. Кто-то ел шаурму.
— Тёть Зин. Я не повезу.
— Лен.
— Я не повезу. У меня работа. И денег на бензин нет. Я в коммуналку, между прочим, не переехала, как мама советовала. Я снимаю однушку за пятьдесят пять. Мне на бензин до Калуги — это два дня без обедов.
— Лена, мать же.
— Тёть Зин. Передайте Игорю. Он мужчина, ему сложнее в жизни. Пусть везёт.
Игорь вернулся из Сочи через неделю. Повёз мать в Калугу на каршеринге. Операция прошла нормально — Лена узнала от той же тёти Зины, никто ей не звонил. Лена слушала, кивала в трубку, говорила «ага, ага, хорошо, что всё хорошо». И клала трубку.
Внутри ничего не екало. Это её саму удивляло. Должно было — а не екало.
Она перевела матери пять тысяч на карту. Из принципа. Чтобы потом не говорили, что не помогла.
Мать деньги не вернула и спасибо не сказала.
***
В августе Игорь позвонил сам. Лена увидела номер, удивилась, взяла.
— Лен, привет. Слушай. Тут такая тема.
— Какая тема, Игорь.
— Ну… Я тут залез немного. По мелочи. Надо закрыть.
— Сколько.
Молчание. Долгое.
— Миллион двести.
Лена засмеялась. По-настоящему, в голос. Она шла по Тверской, у Пушкинской площади, и хохотала так, что прохожие оборачивались.
— Игорь, ты с дуба рухнул? У меня самой долгов выше крыши.
— Лен, ну не дай пропасть. Они мне руки переломают.
— Кто они?
— Я в онлайн-казино попал. Думал — отыграюсь. Не отыгрался. Потом занял у одних ребят, чтобы отыграться. А ребята не банк.
Лена остановилась у вывески «Перекрёсток».
— Игорь. А студия?
— Что студия.
— Студия твоя.
Снова молчание. Лена уже всё поняла, но хотела услышать.
— Я её того… продал. Срочно надо было.
— Маме сказал?
— Нет ещё. Лен, ты только маме не говори, я тебя умоляю.
Лена сбросила вызов. Зашла в «Перекрёсток». Купила себе пачку зефира в шоколаде, большую, за триста двадцать рублей, и съела половину прямо на улице, у входа.
***
Мать узнала через две недели. Игорь не выдержал — пришёл, всё рассказал, ещё и расплакался, как Лене потом передала тётя Зина. Мать сначала не поверила. Поехала на Дмитровку, в студию, — а там уже жили какие-то люди, семья с двумя детьми. Купили у Игоря за шесть с половиной, торопились, документы оформили быстро.
Долг у Игоря оставался. Восемьсот тысяч.
В конце сентября мать позвонила Лене вечером. Лена сидела дома, в съёмной однушке, делала презентацию для нового клиента — сеть кофеен в Подмосковье. Платили хорошо, тысяч сто пятьдесят.
— Доча.
— Да, мам.
— Леночка. Дочь. Я хочу продать квартиру.
— Каховку?
— Да. Каховку. Игорёк, понимаешь, в долгах. Если не закроем — найдут его. Может и хуже.
Лена закрыла ноутбук.
— А ты где жить будешь, мам?
— Ну, доча. Я ж как раз об этом. Я подумала… Ты ж снимаешь сейчас? Может, я к тебе?
— Мам.
— Ну а что. Я тихая, ем мало. Пенсию буду на еду отдавать. А ты молодая, ты что-нибудь придумаешь, ты ж сильная у меня.
Лена встала из-за стола. Прошла на кухню. На столе лежала пачка зефира — та самая, которую она теперь покупала каждую неделю. Привычка.
— Мам. А моя доля?
— Какая твоя доля, Леночка?
— В квартире на Каховке. Я там прописана. И папа мне свою долю отписал, ты что, забыла?
Тишина в трубке. Долгая. Лена слышала, как у матери работает телевизор.
— Дочь, ну ты же не будешь… ты же не пойдёшь против матери.
— Мам, я не против. Я за себя. Ты собралась продавать свою долю — у меня преимущественное право выкупа. Я выкуплю. По цене доли, не пропорциональной рыночной.
— Это сколько?
— Два миллиона. Может, два с небольшим. Юрист посчитает.
— Лена! Да там пополам рыночная — пять миллионов! Ты что, грабить мать собралась?!
— Мам, доля в квартире, где прописан другой собственник, столько не стоит. Никто чужой её за пять не возьмёт. А Игорьку двух хватит на долг с запасом.
Мать кричала в трубку. Кричала про то, что родила её в муках, что вырастила, что Лена — гадина, неблагодарная, в отца пошла, тот тоже был сухарь и крохобор. Лена слушала, не перебивая. Потом сказала:
— Мам, я перезвоню.
И не перезвонила.
***
Сделку оформили в ноябре. Лена взяла кредит — не ипотеку, потребительский, под двадцать восемь процентов, на пять лет. Тётя Зина помогла с документами, у неё дочь работала в МФЦ.
Мать переехала к Игорю и Анжеле, в съёмную двушку в Бирюлёво. Анжела продержалась месяц, потом ушла. Игорь устроился в доставку, теперь крутил педали по семь часов в день.
Лена въехала в свою половину квартиры на Каховке. Бывшую комнату Игоря отремонтировала — выкинула диван, переклеила обои, поставила рабочий стол. В большой комнате, бывшей материнской, поставила кровать. Кухню оставила как есть — только выкинула синюю папку с распечатками, которую мать почему-то забыла в ящике.
Денег на полноценный ремонт не было. Кредит сжирал семьдесят процентов зарплаты. Лена брала подработки — макеты, презентации, упаковка. Спала по пять часов.
Мать позвонила в декабре. Лена не хотела брать, но взяла.
— Лена. Доча. У меня к тебе один вопрос.
— Да, мам.
— Ты счастлива сейчас?
Лена сидела на полу в кухне на Каховке. Тётя Зина накануне принесла ей кастрюлю с гречкой и котлетами — «Лен, ты ж не ешь ничего, я вижу». Лена ела прямо из кастрюли, холодное, ложкой.
— Не знаю, мам.
— Вот видишь.
— Что вижу?
— Что отняла у брата квартиру — а счастья нет.
Лена положила ложку. Посмотрела на стену. На стене висел календарь, ещё прошлогодний, с котятами, мама его не сняла, когда уезжала.
— Мам. Я ничего не отняла. Я выкупила свою долю и твою. Игорь долг закрыл. Ты под крышей. Я в квартире отца, где прописана с рождения.
— Лена, ты бессердечная.
— Может быть, мам.
— Ты понимаешь, что я к тебе никогда больше не приду?
Лена встала. Подошла к календарю. Сняла его со стены — медленно, по одной кнопке. Свернула. Положила в мусорное ведро под раковиной.
— Понимаю, мам.
И положила трубку.
Потом достала из холодильника пачку зефира, оторвала уголок, села обратно на пол и стала есть, по одному, глядя на голую стену, где раньше висел календарь.