В подмосковных Люберцах 12 января 1930 года, в воскресенье, на разъездных путях под колёса поезда попал человек шестидесяти лет — невысокий, лысый, в чёрном пальто. У погибшего была раздроблена верхняя часть головы. Опознание производил юрисконсульт Наркомздрава Константин Васильевич Крашенинников, знакомый семьи. Он осмотрел тело и заключил: «Несомненно, это Дмитрий Дмитриевич. Вероятно, бросившийся под поезд».
В книге ЗАГСа Бауманского района Москвы, под номером 170, в графе о причине смерти записано: «несчастный случай». Следствие не велось.
На следующее утро, в понедельник 13 января, в Оружейную палату Московского Кремля явился представитель государственной конторы «Антиквариат» с мандатом на изъятие серебра. Список был составлен заранее. В нём значились предметы, которые погибший накануне человек в течение восьми лет отстаивал от передачи в Гохран — где их ждала переплавка и продажа за границу.
Звали погибшего Дмитрий Дмитриевич Иванов. До 1 декабря 1929 года он был директором Оружейной палаты. Это рассказ о человеке, который восемь лет пытался остановить государственную машину распродажи русских сокровищ. И которого эта машина в конце концов переехала. Буквально.
Внук героев двенадцатого года
Дмитрий Иванов родился 30 мая 1870 года в усадьбе Солнцево Раненбургского уезда Рязанской губернии. Усадьба принадлежала его матери, урождённой баронессе Бистром. Отец — действительный статский советник, почётный мировой судья.
Оба деда были героями Отечественной войны 1812 года. Дед по отцу — прапорщик Тульского ополчения, погибший в заграничном походе. Дед по матери — барон Антон Антонович Бистром — командовал артиллерийской батареей под Кульмом в 1813 году. Тяжело раненного, его вынесли с поля на глазах Александра I, и тот, полагая обречённым, повелел: «Пусть умрёт генералом». Бистром выжил — и стал самым молодым генералом русской армии. Его портрет — в Военной галерее Зимнего дворца.
Был в семье и ещё один человек, чьё имя для будущей биографии Иванова окажется неслучайным: родственник Гавриил Иванович Поливанов — тот, кто в августе 1812 года, перед самым вступлением Наполеона в Москву, руководил эвакуацией Оружейной палаты. Сокровища русских царей тогда увезли в Нижний Новгород — и они уцелели.
Память двенадцатого года в этой семье была нормой поведения: когда подходит враг — защищайся, когда горит — выноси, своё место не оставляй до последнего. Это пригодится через сто лет после деда.
Юрист с шестью языками
После Пятой Московской гимназии Дмитрий окончил юридический факультет Московского университета с дипломом первой степени (1893) и был направлен на стажировку в Европу. Знал шесть европейских языков. На стажировке изучал работу судебных систем, а параллельно, для себя, — Лувр, Дрезденскую галерею, Британский музей, Уффици. Он уже тогда жил на стыке: право и искусство, закон и красота.
Работая в кремлёвском здании Сената с архивом, уцелевшим после нашествия 1812 года, он впервые подумал: ни русского, ни международного законодательства недостаточно, чтобы защитить культурные ценности в условиях войны. В 1904 году парижское издание «L'Art» напечатало под псевдонимом «из Солнцева» его обращение к правительствам с инициативой о международно-правовой защите культурных ценностей. Это было за тридцать лет до пакта Рериха. До Гаагских конвенций о защите культурных ценностей оставалось полстолетия.
В том же 1904 году в России вышел его «Объяснительный путеводитель по художественным собраниям Петербурга» — первый отечественный путеводитель по музеям. Александр Бенуа разобрал его в «Мире искусства»: «Книжка Иванова прямо блещет своими достоинствами — обстоятельностью, знанием дела и тактом».
Карьера шла стремительно: окружные суды Петербурга и Москвы, в 1917 году — товарищ обер-прокурора Правительствующего Сената, действительный статский советник, гражданский генерал империи. К этому времени он был женат на Софье Владиславовне Завадской, дочери сенатора. Росли сын Владислав и дочь Кира.
В этом качестве он встретил две революции.
«Ноев ковчег» и главный выбор
Символом февраля для Иванова стало сожжение Окружного суда вместе с архивом. Символом октября — артиллерийский обстрел Кремля и разграбление Патриаршей ризницы. В декабре 1917-го крестьяне разгромили Солнцево. Запись в дневнике: «Отчаяние мешает спасать дом. Всё гибнет». И тогда же — другая фраза: «Мёртвое поле Кремля».
К началу 1918 года Ивановы — нищие. Продают на Смоленском рынке книги, мебель, хрустальное собрание. Едят картошку, иногда конину. Всех валит тиф. Спасает семью Анна Егоровна Любощинская, жена двоюродного брата Иванова: она перевозит их к себе на Зубовский бульвар, 15, в особняк, который сама уплотнила роднёй и тем спасла от национализации. В доме собрались «бывшие» — учёные, юристы, искусствоведы. Домашние прозвали его «ноевым ковчегом». Здесь подолгу жил Владимир Иванович Вернадский, женатый на родной сестре Анны Егоровны; именно здесь 7 марта 1921 года он впервые читал в кругу родных свой труд «Живое вещество». На том чтении сидел и Иванов: ему был близок этот взгляд — культура как живая, единая, вселенски-животворящая среда.
В этом доме, в комнатке мезонина, Иванов проживёт оставшиеся двенадцать лет.
Едва оправившись от тифа, в 1918 году он сделал то, чего его круг не понял. Действительный статский советник, товарищ обер-прокурора Сената встал в очередь на бирже труда. И затем подал прошение в Наркомпрос:
«Особенно желал бы работать в дорогом мне деле охраны памятников, воспрепятствовании вывоза их из России».
Менялись формы власти — служба оставалась. Иванов служил России. Его приняли сначала эмиссаром, затем экспертом Отдела музеев Главнауки. Поручили усадьбы. Он ездил по разорённой России — Архангельское, имения Барятинских и Горчаковых, — вывозил картины, мебель, бронзу, фарфор. Заезжал и в собственное Солнцево — попал там на обыск; искали почему-то пулемёты. Так начал собираться костяк будущих русских музеев. Имени Иванова на этих экспозициях нигде не написано.
В 1919 году его шестнадцатилетний сын Владислав тайно ушёл в Белую армию, в 1920-м попал в плен. Из его писем родителям: «третий день мы валяемся на полу в холодном здании, но ещё не получали никакой пищи… слегка обморозил себе задние лапы». В 1922-м сына освободили; он вскоре эмигрировал — Прага, потом Париж. Эта переписка через два года вернётся к отцу как улика.
Девятьсот шестьдесят ящиков
С марта 1918 года правительство переехало в Кремль; ценности — императорские, церковные, усадебные — постановлением Малого Совета свозили в Оружейную палату. К 1922 году в её залах находилось не менее девятисот шестидесяти ящиков. Палата перестала быть музеем — она стала центральным хранилищем страны.
В январе 1922 года, в разгар голода в Поволжье, создали Комиссию по сосредоточению ценностей Кремля. Задача — переписать содержимое ящиков и передать всё в Гохран для продажи за границу. За Гохраном стояло ОГПУ. От Наркомпроса в Комиссию вошли искусствоведы: Орешников, Сергеев и Иванов. Работали зимой, без отопления, в полутьме. Чернила замерзали. На столах раскладывали короны, бриллианты, посольские дары.
Маленькую, но решающую уступку всё же вырвали: в Гохране ввели категорию «М» — особый учёт для предметов высокой историко-художественной ценности. Это давало шанс — годы спустя — найти эти вещи и вернуть в Палату. Иванов будет пользоваться этим механизмом следующие пять лет.
При разборе коронных регалий — короны, скипетра, державы, знаков Андрея Первозванного — он сформулировал в передаточном акте знаменитую формулу:
«Они должны быть сохранены в государственном русском достоянии, выставлены для всеобщего обозрения и изучения, как это сделано во Франции и Англии».
Он перевёл вопрос с языка собственности на язык государственного достояния — единственный, который понимала новая власть. Регалии устояли. Сегодня они составляют ядро исторической коллекции Алмазного фонда.
Тогда же он отстоял шпагу князя Остен-Сакена — фельдмаршала, который в 1814 году был комендантом Парижа. Бриллианты с эфеса всё-таки сняли, но Иванов добился, чтобы вместо них вставили хрустальные стразы за счёт Гохрана. Настоящие камни вернули лишь в 1974 году. В этой работе надорвался Михаил Сергеев, заведующий Палатой; он умер в тридцать девять лет. 27 апреля 1922 года директором Оружейной палаты был назначен Дмитрий Иванов.
Бутырка, апартаменты, палаш
В апреле 1924 года Иванова арестовали. Дело 25334 ОГПУ — по подозрению в политической неблагонадёжности. Главной уликой была переписка с сыном — «связь с заграницей». Две недели в Бутырке. На допросах опытный юрист отвечал так, чтобы не подвести никого. Прямых улик не нашли, но Особое совещание постановило выслать семью под Екатеринбург. Спас Наркомпрос; лично хлопотала Наталья Седова-Троцкая. На письме появилась резолюция Менжинского: «Иванов проходит по группировке "музейных контрреволюционеров". Ввиду раскассирования всей группировки Иванов особого вреда вряд ли в дальнейшем сможет нам принести». Резолюция Ягоды: «Поставьте на пересмотр. Задержка высылки». Дело отложили. На пять лет.
Параллельно шла другая война — за залы. Ещё в 1922 году аппарат Сталина решил вселить генсека в верхние апартаменты Большого Кремлёвского дворца, закреплённые за музеем. Иванов забил тревогу; пошли письма Ленину — Луначарского и Седовой-Троцкой. Резолюция Ленина: «Вернуть. Товарищ Беленький! Для меня это новость». Апартаменты музею оставили. Сталину подыскали другую квартиру. Это была победа, маленькая, бумажная. Через три года она обернётся местью.
В эти же годы шла борьба за Соловецкую ризницу, разграбленную в 1919-м губернской ЧК. Большую её часть удалось вернуть из Гохрана — тысячи предметов. И отдельно — две вещи, которые Иванов нашёл сам, лично, в последний момент, в плавильном цехе Металлофонда, куда они были сданы как лом:
Палаш князя Михаила Скопина-Шуйского и сабля князя Дмитрия Пожарского.
Сегодня они хранятся в Государственном Историческом музее. Они там потому, что один человек ходил по плавильным цехам Москвы и спрашивал.
В 1925 году Палате и лично её директору присудили золотую медаль Международной выставки декоративного искусства в Париже. В этом же 1925 году Сталин сосредоточил в своих руках полноту партийной власти. Одно из первых распоряжений по Кремлю: «Срочно очистить верхние апартаменты от музейных экспонатов». Он не забыл писем 1922 года. В две недели Палата свернула готовые экспозиции и потеряла треть площади.
«Антиквариат»
К концу двадцатых страна готовилась к индустриализации — нужна была валюта. В 1928 году была создана контора «Антиквариат» — государственная структура для продажи русских ценностей за границу. Через неё ушли иконы новгородской школы, рафаэлевская «Мадонна Альба», тициановская «Венера перед зеркалом», ван-эйковское «Благовещение» из Эрмитажа, проданные Эндрю Меллону и оказавшиеся в Национальной галерее в Вашингтоне. Через неё начали уходить и предметы из Оружейной палаты. Музей перестал считаться музеем — он считался ресурсом.
Последняя крупная победа Иванова пришлась на тот же 1928 год: он вернул из Валютного фонда двадцать четыре пасхальных яйца Фаберже. Через три года одиннадцать из них будут проданы за границу. Иванов до этого не доживёт.
15 июля 1929 года в Палате с ним случился сосудистый приступ с потерей сознания. Два месяца — постель, провалы памяти. Друзья-искусствоведы пытались по-тихому вынести из его кабинета личные записи. В сентябре он вернулся в Палату работать. Стоять на посту, как стоял дед под Кульмом.
Его уже не слышали. Власть готовила «Особую ударную бригаду» по выемке ценностей; списки составлялись без участия директора. В ноябре или начале декабря Иванов оказался — добровольно или нет — в психиатрической больнице у Донского монастыря. Провёл там несколько дней, вернулся домой сильно дезориентированным. 1 декабря 1929 года его окончательно сместили с поста.
В его бумагах потом найдут записку:
«Не расхищал, не продавал, не торговал, не прятал палатских ценностей, но страшный беспорядок в делопроизводстве».
Эту фразу будут цитировать как предсмертную — всегда обрывая на запятой. Между тем целиком — это не прощание, а объяснительная записка юриста, защищающегося от готовящегося обвинения в халатности. Стандартного обвинения, по которому хранителя убирали перед изъятием.
12 января. Воскресенье
12 января 1930 года было воскресенье. Утром Иванов оделся, сказал жене, что идёт «на службу», и вышел из дома на Зубовском. В Кремль в воскресенье ходить было незачем — он там уже не служил. В Кремль он и не пришёл.
К вечеру тело шестидесятилетнего мужчины с раздроблённой верхней частью головы было найдено на разъездных путях под Люберцами — в направлении, никак не связанном с его обычными маршрутами. Опознание производил Крашенинников — тот самый человек, который, по разрозненным свидетельствам, имел отношение и к недавнему помещению Иванова в психиатрическую больницу.
Версия Крашенинникова — самоубийство. Запись в ЗАГСе под номером 170 — «несчастный случай». Следствия не велось.
Что произошло между утром и вечером 12 января — не знает никто. Сам ли он лёг под поезд, измученный, со сломанной памятью, не выдержав мысли о завтрашнем дне. Или его привели туда — и положили. Документов нет, свидетелей нет, архив тех дней рассеян. Известно только, что на следующее утро в Палату пришёл представитель «Антиквариата» со списком и мандатом — и состоялась крупнейшая за все годы выемка серебра.
Похоронили Иванова по православному обряду — то есть не как самоубийцу. Это значит, что приход и семья официальной версии не приняли. Могила — на Введенском (Немецком) кладбище в Москве.
Софья Владиславовна и Кира остались в той же комнате мезонина — без сбережений, без права говорить о муже и отце вслух. Владислав узнал о смерти отца в Париже; на родину он не вернулся, прожил долгую эмигрантскую жизнь и скончался в Русском доме княгини Мещерской под Парижем — там, где доживали век осиротевшие старики первой волны.
Рукопись монографии «Русское серебро Гохрана» — главного труда последних лет Иванова — была сдана в типографию Гознака, набрана, и гранки исчезли. Книги нет. Где она — неизвестно.
Что осталось
Сегодня в Оружейной палате стоят вещи, которые остались здесь потому, что один человек восемь лет писал бумаги против государственной машины. Шпага Остен-Сакена. Тринадцать из двадцати четырёх возвращённых им пасхальных яиц Фаберже. Большая часть Соловецкой ризницы. В зале Смутного времени Государственного Исторического музея — палаш Скопина-Шуйского и сабля Пожарского, найденные в плавильном цехе. В Алмазном фонде Кремля — корона, скипетр, держава, знаки Андрея Первозванного: сохранены в государственном русском достоянии и выставлены для всеобщего обозрения, как это сделано во Франции и Англии, — по формуле, которую в передаточном акте написал Иванов.
Имени его нигде на этих экспозициях нет. Зато есть запись номер 170 в книге ЗАГСа — «несчастный случай». И есть шесть слов, написанных его рукой за несколько дней до Люберец: «Не расхищал, не торговал, не прятал». Подпись стоит до сих пор.