ГЛАВА 9
Расследование
13 января 1943 года
Утро началось с крика. Не сирены, а с крика. Я проснулся сразу. В бараке стоял шум. Люди сидели на нарах, переглядывались, кто-то уже спрыгнул вниз. У двери стояли двое охранников. А возле нижних нар — там, где ночью лежал плотный мужчина — собралась группа людей. Я понял, его нашли. Сердце ударило в груди тяжело. Я не смотрел туда, не мог. Но всё равно видел краем глаза — одеяло, сдвинутое в сторону, неподвижные ноги, босые ступни, посиневшие от холода. Один из охранников наклонился. Потрогал тело. Потом резко выпрямился.
— Tot…
Слово прозвучало коротко как удар.
Мёртв. В бараке стало тихо. Настолько тихо, что слышно было дыхание каждого. Охранник обвёл взглядом всех, медленно, останавливаясь на лицах. Я опустил глаза и старался дышать ровно.
Рядом Валерка вцепился в мою руку. Пальцы его дрожали.
— Алёш… — прошептал он.
— Тихо… — ответил я.
Голос мой был почти беззвучным.
В этот момент в барак вошёл ещё один человек в чёрной форме.
Не такой, как обычные охранники.
Высокий, холодный с тонкими губами. Он подошёл к телу, посмотрел, потом обернулся к нам.
Его взгляд был тяжёлый, будто он уже всё знал.
— Alle raus!
Всех выгнали наружу. Даже тех, кто едва держался на ногах. Нас выстроили на морозе. Мы стояли без движения молча боясь пошевельнуться. Собаки бегали вдоль рядов. Рычали, лаяли, готовы были броситься на любого и разорвать. Я держал Валерку за руку, он дрожал не только от холода, а ещё от страха. Мама стояла в женской колонне. Я увидел её усталый но пронзительный взгляд.
Она смотрела на меня внимательно,
будто пыталась понять: живы ли мы. Я слегка кивнул. Она закрыла глаза на секунду, потом снова открыла. В этот момент вынесли тело. Плотного мужчину, завёрнутого в одеяло и положили прямо на снег перед строем.
Люди отворачивались, но смотреть всё равно приходилось. Человек в чёрной форме шагнул вперёд и начал говорить. Слова звучали жестко, надрывисто. Я не понимал всех слов. Но отдельные доходили:
— Sabotage…
— Strafe…
— Tod…
Саботаж.
Наказание.
Смерть.
Эти слова были понятны без перевода. Я почувствовал, как внутри всё холодеет. Теперь они будут искать с пристрастием и обязательно найдут. В тот день нас не отправили на работу. Это было хуже всего. Когда нет работы — есть время для страха. Барак перевернули вверх дном. Охранники заходили внутрь. Выбрасывали вещи, переворачивали нары.
Рвали матрацы, что-то искали, что именно — никто не знал. Но все понимали:ищут виновных.
Я сидел на нарах, сжимал в руке крестик, тот самый, который спрятал ещё тогда, в бане. Он был холодный, но от него становилось легче. Рядом сидел Валерка, молчал, смотрел в одну точку. Когда охранник подошёл ближе, я почувствовал, как он сильнее сжал мою руку.
— Не бойся… — прошептал я.
А сам боялся очень сильно, не столько за себя, сколько за Валерку, за маму. Один из охранников подошёл к Ивану Лукичу.
Долго смотрел на него, потом ткнул пальцем.
— Du!
Иван Лукич спокойно поднялся, медленно выпрямился и посмотрел охраннику прямо в глаза. Охранник махнул в сторону солдат, те в спешке подошли и увели Ивана Лукича, без объяснений. Я смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри всё рушится. А если он не вернётся… Я не стал додумывать. Иван Лукич вернулся только к вечеру. Дверь резко распахнулась и его втолкнули в барак. Он упал лицом вниз и слегка застонал от боли. Я сначала не узнал его. Лицо его было опухшим. Под глазом — тёмный синяк, губа разбита.
Иван Лукич молча, тяжело, переминаясь с ноги на колено поднялся, осмотрел все вокруг, выдохнул и со словами: «Ещё живой», побрёл к своей шконке. Я выдохнул и только тогда понял, что весь день не мог нормально дышать. Он медленно, тяжело дыша сел на нары.
Я подошёл ближе и тихо спросил.
— Били? — прошептал я.
Он чуть усмехнулся. Криво.
— Спрашивали… — сказал он.
— Что?
Он посмотрел на меня, в его взгляде чувствовалось напряжение, потом тихо ответил:
— Кто задушил.
Холод пробежал по моей спине.
— Вы сказали?
Он покачал головой.
— Нет.
Я слегка выдохнул, но страх не ушёл. Он только усилился от мысли, что они не остановятся.
В эту ночь никто не спал. Слишком много произошло, слишком много вопросов накопилось, слишком много страха летало в воздухе.
Я лежал рядом с Валеркой, слушал его дыхание. Оно снова стало тяжёлым, слабым. Я накрыл его своим рукавом и прижал ближе.
В это время с другого конца барака я услышал шёпот.
— Завтра снова будут забирать…
— Всех по очереди…
— Пока не признаются…
Слова звучали тихо, но они были страшнее любого крика. Я закрыл глаза и подумал: заговор ещё не раскрыт, но уже начал убивать.
И скоро он потребует ещё крови, много крови.
14 января 1943 года
Утром сирена прозвучала как всегда. Но теперь её звук казался другим, более резким, будто предупреждением.
В бараке никто не разговаривал. Люди одевались молча, даже кашляли тише. Я заметил, что несколько мест на нарах пустуют.
Троих забрали ночью, видимо я всё-таки уснул. Без крика, без шума, просто исчезли. И никто не спрашивал куда, все и так знали.
Валерка сидел рядом со мной. Он выглядел хуже, под глазами появились тёмные круги, губы потрескались.
— Ты держишься? — спросил я.
Он кивнул, но глаза его были мутные. Я понимал, что ему становится хуже. А теперь ещё и это расследование.
На построении нас держали дольше обычного. Стоять на морозе без движения было тяжелее обычного. Собаки бегали вдоль рядов.
Рычали, смотрели в лица. Перед строем стояли трое, те кого забрали ночью. Я не сразу узнал их. Они стояли, пошатываясь. Лица опухшие, губы разбиты. Один едва держался на ногах. Человек в чёрной форме снова вышел вперёд, тот самый с холодным взглядом.
Он постоял немного, осмотрел строй и начал говорить. Слова звучали медленно, отчётливо, жестко. Я снова не понимал всего.
Но услышал слово:
— Geständnis…
Признание.
Один из мужчин перед строем вдруг закричал. Голос был хриплый, сломанный. Он заговорил быстро, сбивчиво, на своём языке.
Я не понимал, точнее не слышал, всех слов. Но услышал главное:
— …резали…
— …проволоку…
— …четверо…
Сердце у меня остановилось. Он говорил всё. Я посмотрел на Ивана Лукича. Он стоял неподвижно, как камень.
Но я видел — его руки сжаты в кулаки настолько сильно, что побелели пальцы.
После признания мужчину ударили. Он упал прямо в снег и больше не поднимался. Его утащили в сторону как мешок. Больше его никто не видел.
В этот день нас всё-таки отправили на работы. Но никто не работал по-настоящему. Руки двигались медленно, мысли были далеко и каждый думал только об одном: кто следующий?
Иван Лукич работал рядом, его лицо его стало тяжёлым, будто он уже знал, чем всё закончится. Во время короткого перерыва он наклонился ко мне.
— Алёша… — прошептал он.
— Да?
— Если меня заберут…
Я замер.
— …за малым следи.
Я тяжело сглотнул.
— Не заберут… — прошептал я.
Он посмотрел на меня с тяжелой улыбкой.
— Заберут… — сказал тихо.
И отвернулся. Слова его прозвучали как приговор.
Вечером, когда колонны возвращались, я снова увидел маму.
Она выглядела хуже, сильнее сгорбилась. Лицо стало серым, но глаза оставались живыми. Когда наши колонны поравнялись, она посмотрела на меня. Будто пыталась запомнить. Я почувствовал холод внутри. Так смотрят не просто так. Она что-то знала. И снова бросила на снег маленький кусочек. Сегодня — крошечную корку хлеба. Я наступил на неё, спрятал как всегда. Но радости уже не было, только страх. Если её поймают… Я не стал додумывать.
В барак снова пришли трое охранников и тот человек в чёрной форме. Они зачитывали список поимённо.
Каждое имя звучало, как выстрел. Когда прозвучало:
— Iwan…
Я почувствовал, как внутри всё оборвалось. Иван Лукич поднялся, посмотрел на меня на секунду. И в этом взгляде было всё: прощание
и приказ держаться.
Я сжал кулаки, но ничего не сказал. Его вывели. Дверь закрылась. В бараке стало тихо.
Я посмотрел на Валерку, он дрожал.
— Алёш… — прошептал он.
— Он вернётся… — сказал я.
Но сам уже в это не верил.
В эту ночь никто не спал. Слишком многие исчезли.
Я лежал рядом с Валеркой и слушал его дыхание, как вдруг услышал шаги. Дверь барака снова открылась. Я замер, сердце забилось быстро. Вошёл Иван Лукич, его втолкнули внутрь. Лицо его было почти чёрным от побоев, губа разбита, один глаз почти не открывался.
Перед тем как лечь, Иван Лукич тихо прошептал:
— Завтра…
Он сделал паузу.
— Завтра всё решится.
Я не спросил что именно т.к. уже понимал: завтра будет хуже, гораздо хуже.
15 января 1943 года
Утро началось раньше сирены. Я проснулся от движения в бараке.
Люди вставали сами. Без команды, без крика. Я сразу посмотрел на Ивана Лукича. Он сидел на краю нар, опустив голову. Руки лежали на коленях, опухшие в синяках, пальцы дрожали, но лицо было спокойным.
Рядом тихо застонал Валерка, я наклонился к нему. Он открыл глаза.
— Сегодня холодно… — прошептал он. Я коснулся его лба. Горячий, снова горячий. В груди стало тяжело, но времени думать не было.
Сирена завыла, дверь распахнулась.
— Raus! Schnell!
Мы шли на плац без привычных колонн. Просто поставили в ряды.
Долго держали на морозе, собаки метались вдоль строя, тянули поводки.
Перед нами стоял стол, за которым стоял тот самый человек в чёрной форме. За ним выстроившись в ряд стояли охранники и ещё несколько незнакомых людей с бумагами.
Это был настоящий разбор. По одному начали вызывать людей.
Каждого подводили к столу. Кого-то спрашивали, на кого-то кричали, но чаще всего просто били на глазах у всех. Некоторых оттаскивали куда-то, некоторые возвращались в строй.
Иван Лукич стоял неподвижно. Я видел, как напряглись его плечи. Когда прозвучало:
— Iwan Lukitsch!
Он шагнул вперёд не оборачиваясь. Я почувствовал, как пальцы Валерки сильнее сжали мой рукав.
— Алёш… — прошептал он.
— Тихо… — сказал я.
А сам не дышал.
Ивана Лукича подвели к столу. Спросили что-то, он ответил спокойно. Один из людей сильно ударил его. Он пошатнулся, но устоял.
Снова вопрос, снова ответ. Я не слышал слов, но видел, что они не верят. Один из охранников подошёл ближе. Что-то сказал на ухо человеку в чёрной форме, тот кивнул и сделал отметку на бумаге. Это движение я запомнил очень чётко. Будто ножом провели по воздуху. После этого Ивана Лукича отвели в сторону, туда, где уже стояли ещё несколько человек. Я увидел среди них высокого мужчину, того самого, который первым говорил о проволоке. Он ещё был жив, но лицо его было разбито и руки связаны.
Они уже знают подумал я.
Работы в этот день не было. Нас держали на плацу. Мы стояли на морозе в ожидании чего-то, а чего сами не понимали, хотя я уже начал догадываться.
Некоторые начали падать от холода, от слабости. Их поднимали и снова ставили в строй. Валерка дрожал всё сильнее. Я прижимал его к себе закрывая от ветра. Он становился всё легче.
— Алёш… — прошептал он.
— Что?
— Если… если меня заберут…
Я резко повернулся к нему.
— Не говори так.
Он посмотрел на меня серьёзно. Совсем по-взрослому.
— Ты всё равно живи…
Слова его прозвучали тихо.
Но я почувствовал, как внутри всё сжимается.
— Будем жить вместе, — сказал я.
Он кивнул, но я видел — он не верит.
К вечеру тех, кто стоял в стороне, стало больше. Десять человек, потом — двенадцать, потом — пятнадцать.
Я считал и не мог остановиться. Каждое новое лицо среди них было как удар. Иван Лукич стоял среди них.
Он ни разу не посмотрел в нашу сторону, будто не хотел, чтобы мы видели его глаза.
Солнце уже садилось. Небо становилось серого цвета, тяжелым, давящим сверху. И вдруг прозвучала команда. Тех, кто стоял в стороне, начали уводить в другую сторону, к дальнему краю лагеря.
Туда, где стояли старые склады и земля была чёрной. Я почувствовал холод внутри сильнее, чем от мороза. Рядом Валерка тихо плакал без звука. Только слёзы текли по щекам. Я сжал его плечи и не отпускал, пока они уходили один за другим. Иван Лукич шёл последним.
Перед тем как исчезнуть за углом, он вдруг остановился. На секунду повернул голову, нашёл меня взглядом и едва заметно кивнул.
Это было прощание.
Ночью в бараке было тихо. Страшно тихо. Никто не разговаривал, только дыхание и кашель разрывали воздух. Я не мог уснуть, лежал, смотрел на Валерку.
Где-то далеко, за лагерем, раздался звук, похожий на удар или хлопок.
Потом ещё один и ещё. Я не знал, что это, но внутри уже всё понимал.
Я закрыл глаза — завтра будет день смерти для многих.
И этот день уже совсем рядом.
Продолжение следует…
Не забудьте подписаться, чтобы не пропустить продолжение истории