На лавке у стены сидел мужчина и держал перед собой стеклянную банку. Литровую, из-под огурцов - этикетку содрали не до конца, бумажный край торчал сбоку. В крышке были проколоты дырки. Внутри банки сидел хомяк.
Мужчина смотрел на хомяка серьёзно. Хомяк смотрел на мужчину. Оба молчали.
Тамара остановилась в дверях, прижимая к себе переноску. Пластиковая, серая, с решётчатой дверцей. Она купила её вчера в зоомагазине рядом с домом - продавщица спросила, какое животное, и Тамара сказала «кот», и продавщица вытащила вот эту, среднюю, за тысячу двести. Тамара заплатила и ушла. Дома поставила переноску на пол в коридоре. Кот обошёл её, понюхал и лёг рядом.
Сейчас кот сидел внутри. Молча.
Тамара села на свободный стул рядом с мужчиной. Поставила переноску на колени. Двумя руками. Решётчатая дверца смотрела вперёд, в стену напротив, где висел плакат про вакцинацию. Тамара прочитала первую строчку, потом вторую, потом перестала читать.
В клинике пахло чем-то резким и чистым. За стойкой сидела девушка в голубой форме, записывала что-то в компьютер. Очередь была небольшая - воскресенье, районная клиника, вторая половина дня. За окном шёл дождь. Октябрь уже перевалил за середину, темнело рано, и в коридоре горели лампы дневного света, от которых всё выглядело немного бледнее, чем на самом деле.
Тамара сидела ровно. Переноска стояла на коленях. Внутри было тихо.
***
Мужчина повернулся первым.
– Кот? – спросил он, кивнув на переноску.
Тамара кивнула.
Мужчина поднял банку чуть выше, как показывают грамоту или рыбу на фотографии.
– А у меня - Адмирал.
Хомяк внутри банки сидел на задних лапах. Рыжевато-белый, маленький, с круглыми чёрными глазами. Щёки набиты - видимо, положили что-то на дорогу.
– Адмирал? – переспросила Тамара.
– Адмирал, – подтвердил мужчина без улыбки. – Видите, как сидит? Спина прямая. Как на мостике.
Тамара наклонилась чуть ближе. Хомяк действительно сидел прямо. Лапки сложены перед собой. Смотрел сквозь стекло с выражением, которое при большом желании можно было принять за командирское.
– Всем объясняю, – сказал мужчина. – Все спрашивают.
Он говорил спокойно, как человек, который привык, что его хомяка зовут Адмирал, и давно перестал считать это чем-то смешным. Тамара молчала. Она не знала, что сказать. В очереди к ветеринару она была первый раз в жизни.
Мужчина, кажется, не ждал ответа. Он снова повернулся к банке и слегка постучал ногтем по стеклу. Хомяк дёрнул усами, но не двинулся.
– Ничего не ест со вчера, – сказал мужчина, уже не Тамаре, а в пространство. – Не бегает. Сидит вот так. Я и приехал.
Тамара посмотрела на него. Мужчина лет пятидесяти, крупный, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Руки большие, рабочие. Банку держал аккуратно, обеими ладонями, как держат что-то хрупкое.
***
Дверь клиники хлопнула. Вошла бабушка - маленькая, в коричневом берете, с большой клеёнчатой сумкой через плечо. В руках она несла наволочку. Белую, хлопковую, с вышитой каёмкой по краю. Наволочка шевелилась.
Бабушка оглядела коридор, нашла свободный стул через два от Тамары и села. Поставила сумку на пол. Наволочку положила на колени. Потом приоткрыла край и заглянула внутрь.
– Ты как, Кешенька?
Из наволочки не раздалось ни звука.
Девушка за стойкой подняла голову.
– Вы записаны?
– Записана, записана, – бабушка махнула рукой. – Степанова. На три часа. Попугай у меня.
Девушка посмотрела на наволочку. Потом снова в компьютер. Потом снова на наволочку.
– Клетка сломалась, – объяснила бабушка, обращаясь ко всем сразу. – Замок отлетел. А ехать надо было. Кешенька второй день лапку поджимает. Ну я и подумала - наволочка чистая, свежая, сегодня поменяла. Он тут спокойно. Правда, Кешенька?
Из наволочки снова ничего.
– Молчит, – сказала бабушка. – Стесняется. Дома-то он у меня говорун. Утром начинает - и до обеда. «Кеша хороший. Кеша хороший. Дай поесть». Пятнадцать лет одно и то же.
Мужчина с Адмиралом слегка повернул голову.
– Пятнадцать лет?
– Пятнадцать, – бабушка кивнула с гордостью. – Дочка подарила. Думала - птица, ерунда, пошумит и всё. А он прижился. Я ему утром кашу, он мне - «Кеша хороший». И так пятнадцать лет.
Бабушка говорила легко, с удовольствием, как рассказывают историю, которую рассказывали сто раз и которая всё равно звучит как новая. Руки лежали на наволочке, придерживая.
– Зелёненький, – добавила бабушка, хотя никто не спрашивал. – С жёлтой головкой. Красавец.
***
Мужчина повернулся к Тамаре.
– А вашего как зовут?
Тамара открыла рот. Закрыла. Посмотрела на переноску.
– Кот, – сказала она.
Мужчина кивнул. Не переспросил. Не удивился. Просто кивнул и отвернулся обратно к банке, будто ответ был нормальный.
Тамара сидела и смотрела на свои руки. Пальцы лежали на пластиковых стенках переноски, и она чувствовала сквозь пластик слабое тепло. Кот внутри сидел тихо. Он вообще был тихий - ехал в такси молча, в переноску залез сам, не мяукал ни разу. Одиннадцать лет, крупный, серый, дымчатый, с тяжёлой круглой головой и жёлтыми глазами. Спокойный. Мамин.
Три недели назад мама умерла.
Тамара забрала кота в тот же день. Не потому что хотела - потому что больше было некому. Брат жил в Новосибирске, невестка кошек не любила. Соседка Рита предложила пристроить - «у меня знакомая берёт, она добрая, у неё уже двое». Тамара сказала - потом. Потом сказала - ладно, давай. Позвонила Рите, Рита нашла женщину. Женщина сказала - привезите, посмотрю. Тамара записала кота к ветеринару. На осмотр. Перед передачей.
Так она себе объяснила.
Кот жил у неё три недели. Ел из миски, которую Тамара привезла из маминой квартиры вместе с пакетом корма. Спал на кресле в комнате. Не лез, не мяукал по ночам, не скидывал ничего со стола. Просто был. Тамара его кормила, меняла лоток, иногда проходила мимо кресла и видела, как он лежит, подвернув лапы. Смотрит. Ей казалось - он ждёт. Чего-то, что уже не случится.
Она не разговаривала с ним. Не гладила. Не называла по имени.
Имя - это мамино. Мама назвала. Мама звала его Прохором и разговаривала с ним так, как будто он понимает. «Прохор, иди есть. Прохор, подвинься. Прохор, ты опять на чистое сел». Тамара слышала это по телефону, когда звонила маме по воскресеньям. Мама рассказывала про кота так же, как рассказывала про давление и про соседку Зину - между делом, как часть жизни. Тамара слушала, кивала, говорила «угу». Ей не приходило в голову, что кот - это не просто фон маминых разговоров.
Сейчас она сидела в ветеринарной очереди, держала переноску на коленях и не могла сказать чужому человеку «Прохор». Потому что он не её. Он мамин, был мамин. Это её имя и её кот. А завтра за ним приедет женщина, которую нашла Рита, и он станет её, получит новый дом и имя.
***
Дверь снова открылась. Зашёл парень - лет двадцати пяти, высокий, в тёмной толстовке, с капюшоном на спине. За парнем на поводке шёл кот.
Нет, не шёл. Входил.
Мейн-кун. Огромный, рыже-коричневый, полосатый, с кисточками на ушах и хвостом, который волочился по полу как меховой шарф. Шлейка обхватывала грудь, поводок натянут, но кот двигался так, будто поводок - это его идея. Он дошёл до ряда стульев, запрыгнул на ближайший, развернулся и лёг. Лёг так, что занял полтора сиденья. Хвост свесился с края.
Парень оглядел очередь.
– Простите, – сказал он.
Бабушка подвинулась. Мужчина с Адмиралом переложил банку в одну руку и тоже чуть сдвинулся. Кот лежал и не шевелился.
– Он не кусается, – сказал парень. – Просто большой.
– Батюшки, – сказала бабушка. – Это что ж за порода такая?
– Мейн-кун, – парень сел на край стула, рядом с котом. – Он мирный. Просто места много занимает.
Кот повернул голову и посмотрел на бабушку. Потом на наволочку. Потом закрыл глаза.
– Мирный-то мирный, – бабушка наклонилась, разглядывая кота. – А наволочку мою не сожрёт?
– Нет, – парень покраснел. – Он вообще ленивый. Ему лень.
Бабушка засмеялась. Мужчина с Адмиралом улыбнулся. Тамара тоже посмотрела на кота. Мейн-кун лежал на стульях как маленький тигр - полосатый, расслабленный, совершенно невозмутимый. Лапы свисали, усы торчали, кисточки на ушах подрагивали от сквозняка.
Парень заметил, что Тамара смотрит.
– Простите, – повторил он. – Я его пытался в переноску - не влезает. Купил самую большую, он всё равно.
– Ничего, – сказала Тамара. Это было первое слово, которое она сказала не в ответ на прямой вопрос.
***
Бабушка снова заглянула в наволочку.
– Кешенька, ты там живой?
Из наволочки раздался короткий щелчок клювом. Бабушка выпрямилась, удовлетворённая.
– Живой. Характерный у меня. Если ему не нравится - молчит. А если нравится - тоже молчит, но по-другому.
– По-другому? – переспросил мужчина с Адмиралом.
– Ну да. Когда не нравится - сидит нахохлившись, перья дыбом, клювом щёлкает. А когда нравится - сидит и смотрит. Тихо так. Как будто думает.
Бабушка погладила наволочку по верху, осторожно, кончиками пальцев.
– Дочка когда подарила, я говорю - зачем мне птица. Шуму от тебя. А она - мам, тебе же одной, будет хоть кто-то. Я обиделась тогда. Думала - вместо того чтоб самой приезжать, птицу сунула. А потом... привыкла. Он утром начинает: «Кеша хороший». И я ему отвечаю: «Да, Кешенька, хороший». И так каждый день. Пятнадцать лет.
Бабушка замолчала. Потом добавила тише:
– Без него тихо будет. Не хочу, чтоб тихо.
Тамара слушала. Руки лежали на переноске. Внутри кот чуть сдвинулся - Тамара почувствовала, как качнулся вес.
***
Мужчина с Адмиралом поставил банку на колено и вздохнул.
– Третий у меня.
Парень с мейн-куном повернулся.
– Третий хомяк?
– Третий. Первого звали Штурман. Прожил два года и три месяца. Второй - Боцман. Два года ровно. Этот - Адмирал. Ему полтора.
– Повышение даёте, – сказал парень.
Мужчина кивнул серьёзно, без иронии.
– А что. Заслужили. Каждый по-своему. Штурман бегал в колесе до четырёх утра. Боцман грыз прутья решётки так, что соседи стучали. Адмирал вот - сидит. Тихий. Самый спокойный из всех.
Он опустил взгляд в банку. Хомяк сидел на месте, всё так же прямо.
– Жена говорит - зачем тебе, они мало живут. Опять расстроишься. Два года - и нету.
Мужчина помолчал.
– А я говорю - ну и что. Пока живёт - живёт.
Он сказал это просто. Без надрыва, без философии - как говорят про очевидное. Дождь идёт. Суп остыл. Пока живёт - живёт.
Тамара сжала ручку переноски. Пальцы побелели на костяшках. Она не поняла, почему эта фраза попала. Мужчина говорил про хомяка, который живёт два года. А она думала про кота, которому одиннадцать. Коты живут до пятнадцати. До восемнадцати, если повезёт. Прохор был здоров - ел, спал, ходил в лоток. Пока живёт - живёт.
А она собиралась его отдать.
***
Парень с мейн-куном сидел, положив руку на спину коту. Кот по-прежнему занимал полтора сиденья и не обращал на это внимания.
– Мне его отдали, – сказал парень. Негромко, как будто продолжил разговор, который шёл у него в голове. – Знакомые переезжали. Сказали - временно, на месяц, пока устроимся. Заберём.
Он погладил кота за ухом. Кот наклонил голову.
– Это два года назад было.
– Не забрали? – спросила бабушка.
– Забрали. Приехали через три месяца, привезли переноску. Новую, дорогую. Позвали его. Он посмотрел на них, потом на меня. Потом ушёл в комнату и лёг на мою подушку.
Парень пожал плечами.
– Они постояли, посмотрели. Сказали - ладно. Оставь. Видно, выбрал.
Мейн-кун лежал и мурлыкал. Тихо, еле слышно - как работает мотор на холостых оборотах.
– Я тогда не хотел кота, – сказал парень. – Вообще не думал об этом. Квартира однушка, работаю допоздна. Думал - месяц, перекантуется.
Он посмотрел на кота.
– А потом как-то... не знаю. Прихожу домой - он сидит у двери. Каждый раз. Не мяукает, просто сидит. Ждёт. И ты заходишь, а он встаёт и идёт за тобой на кухню. И ты ему наливаешь воды, и себе чай ставишь, и вы оба сидите. И нормально.
Тамара слушала и не слушала. Она слышала слова, но думала о другом. О том, как три недели назад привезла кота домой, поставила миску в углу кухни, насыпала корм. Кот поел. Потом пошёл по квартире - обошёл все комнаты, заглянул в ванную, постоял в коридоре. Как будто искал. Потом вернулся в комнату и лёг на кресло.
Он не мяукал. Не звал. Просто лёг и стал ждать.
Тамара тогда подумала - привыкнет. К новой квартире. Потом привыкнет к новым хозяевам. Коты привыкают. Они гибкие.
Сейчас, в очереди, она подумала другое. Она подумала, что он не привыкал. Он ждал. Три недели. Ждал маму, которая не придёт. А Тамара кормила его и меняла лоток, и проходила мимо кресла, и ни разу не села рядом.
***
Из кабинета вышла женщина с таксой на руках. Такса была в воротнике-конусе и выглядела оскорблённой. Женщина быстро прошла к выходу.
Девушка за стойкой заглянула в коридор.
– Степанова?
Бабушка встала. Подхватила наволочку обеими руками - бережно, снизу, чтобы попугаю внутри было ровно.
– Пойдём, Кешенька, – сказала она. – Не бойся. Я рядом.
И пошла к кабинету. Маленькая, в коричневом берете, с наволочкой в руках. Перед дверью обернулась на очередь.
– Пожелайте нам, – сказала она. И скрылась за дверью.
Тамара смотрела ей вслед. Бабушка говорила с попугаем. При всех. «Не бойся - я рядом». И никто не посмотрел косо. Никто не усмехнулся. Мужчина с хомяком в банке из-под огурцов, парень с огромным котом на поводке, она сама с переноской на коленях - все сидели, и ни один не посчитал это странным.
Тамара опустила глаза на переноску. На решётчатую дверцу. За решёткой - серая шерсть, кусочек лапы, жёлтый глаз.
Он сидел тихо. Как всегда.
Мама тоже так говорила. По телефону, между делом: «Прохор сегодня тихий. Сидит, смотрит. Наверное, погода». А Тамара говорила «угу» и переводила тему на давление.
Она щёлкнула замком переноски.
Дверца открылась.
Прохор не выскочил. Не рванулся. Он сначала высунул голову. Посмотрел направо - мужчина с банкой. Посмотрел налево - мейн-кун на стульях. Потом выбрался целиком, медленно, по-стариковски переставляя лапы. Сел рядом с Тамарой на стул. Серый, крупный, тяжёлый. С дымчатой шерстью, которая лежала гладко, без единого колтуна - Тамара вчера расчесала, сама не поняла зачем.
Прохор сел и не двигался. Смотрел перед собой. Хвост обёрнут вокруг лап.
Тамара положила руку ему на спину. Ладонь легла между лопатками, там, где шерсть была теплее всего. Кот не шевельнулся. Сидел.
Мужчина с Адмиралом посмотрел.
– Солидный какой, – сказал он.
Тамара погладила кота по спине. Один раз, медленно, от загривка до хвоста.
– Прохор, – сказала она, – Его зовут Прохор.
Тамара не звала кота по имени - потому что имя было мамино. А у вас осталось что-то от близкого человека, к чему до сих пор трудно прикоснуться?