Начало тут 👇
Глава 35. Чудо
Анфиса поняла, что беременна, когда перестала чувствовать запах хлеба. Её тошнило по утрам, она плакала без причины и просила солёных огурцов, которых в городе не было уже третий месяц.
— Тётушка, — прошептала она, закрыв дверь в горницу. — Кажется, я…
— Кажется, — сказала Пелагея, глядя на её округлившийся живот. — Или точно?
— Точно.
— Кто?
— Данила.
Пелагея молчала долго. Так долго, что Анфиса заплакала.
— Не гони меня, тётушка.
— Кто тебя гонит? — Пелагея вздохнула. — Глупая ты. Глупая и счастливая. Дуракам счастье и даётся.
Она обняла племянницу.
— Рожать будем. Копну позовём. А Даниле скажешь. Пусть знает.
Данила узнал и побелел.
— Я… — начал он. — Я… Мы не венчаны.
— Обвенчаем, — сказала Пелагея. — Когда отвоюемся.
— А если не отвоюемся?
— Тогда на небесах обвенчаетесь. А пока живи.
Данила опустился на колени перед Анфисой — при всех, в грязи, в лазарете — и поцеловал ей руку.
— Дурак, — сказала Анфиса.
— Дурак, — согласился он.
Копна смотрела на них из угла, покачивала головой.
— Беда с вами, — сказала она. — Одно слово — молодые.
Глава 36. Венчание
Венчали их в часовне на краю города. Свечей не было — только лампада перед тёмным ликом. Отец Варлаам, старый, грязный, с красным носом, служил молебен быстро, но истово.
— Обручается раб Божий Даниил и раба Божия Анна, — говорил он. — Аминь.
Колец не было. Обменялись крестами. Данила надел свой на Анфису, она — свой на него.
— Теперь муж и жена, — сказал священник. — Живите мирно. А если не мирно — терпите.
Пелагея стояла в углу, вытирала слёзы. Копна держала свечу — единственную, которую припрятала для этого дня.
— Ну вот, — сказала старуха. — И у нашей дуры праздник.
После венчания Данила ушёл на стену. Анфиса вернулась домой — ждать.
— Ты счастлива? — спросила Пелагея.
— Я боюсь, — ответила Анфиса. — А счастье — оно потом. Когда ребёнок родится. Когда муж живой вернётся. Когда город откроют.
— Доживём — увидим.
— Тётушка, а вы с Григорием?
Пелагея отвернулась.
— Не твоё дело.
— Моё. Вы мне как мать и отец.
— Отец твой в земле, — жёстко сказала Пелагея. — А я — кто есть. И Григорий — никто.
Но голос её дрогнул. Анфиса услышала, но промолчала.
Глава 37. Кровавый обоз
Порох кончился.
Горяинов пришёл в лазарет, мрачный как туча.
— Козлиха, — сказал он, не глядя на неё. — Снарядов нет. Стрелять нечем.
— А ты ко мне зачем?
— Твои бабы, которые на стену ходят, говорят, что одна старуха что-то знает. Про кровь.
— Копна, — позвала Пелагея. — Выходи.
Старуха вышла из-за ширмы, вытирая руки.
— Слышала, — сказала она. — Кровь. Женскую кровь. Смешать с водой, кинуть в лицо врагу — поверят, что чернокнижие.
— Поможет? — спросил Горяинов.
— Напугает. На день-два. А там или подмога подойдёт, или нет.
— Собирай баб, — сказал он. — Сколько сможешь.
Копна собрала двадцать семь женщин. Молодых, старых, вдов, девок — тех, кто был ещё жив и не боялся. Пелагея пошла первой.
— Сдавайте кровь, — сказала она. — Столько, сколько можете. Я первая.
Ей надрезали руку выше запястья. Кровь текла в глиняную миску — густая, тёмная. Пелагея смотрела на неё и не верила, что в ней ещё есть жизнь.
— Хватит, — сказала Копна, перетягивая руку.
Следующая — Марфа, соседка. Потом — молодая баба с Молочной улицы. Потом — Анфиса, бледная, беременная, сжав зубы.
— А ты зачем? — закричала Пелагея.
— Я женщина, — ответила Анфиса. — У меня тоже есть кровь.
Копна надрезала ей руку, собрала немного. Анфиса не пикнула. Только губы побелели.
На стены отправили вёдра с кровавой жижей. Когда незваные гости пошли на приступ, им в лицо плеснули этой жижей из котлов.
— Ведьмы! — закричали они. — Чернокнижницы!
И отступили.
На два дня.
Город получил передышку.
Глава 38. Ночной разговор
Пелагея сидела на крыльце, обматывала руку чистой тряпкой. Горяинов подошёл, сел рядом.
— Больно? — спросил.
— Терпимо.
— Ты смелая. Смелее меня.
— Ты пьяный был, когда такое говорил. А теперь трезвый. Врёшь.
— Не вру. — Он взял её за руку — здоровую, не перевязанную. — Пелагея. Город сдадут. Я знаю. Шеин не выдержит.
— Откуда знаешь?
— Чую. Пороха нет, еды нет, людей нет. А поляки всё идут.
— И что делать?
— Уходить надо. Пока не поздно.
— Куда? С детьми? С Анфисой беременной?
— В лес. К Копне. Она место знает.
Пелагея выдернула руку.
— Я смолянка. Я отсюда не уйду.
— Погибнешь.
— И погибну.
Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Тогда и я останусь.
— Ты — другое дело. Ты воин. Ты нужен на стене.
— А ты нужна мне. Живой.
Она не ответила.
Звезды падали с неба, одна за другой. Холодно было. Пусто.
Глава 39. Сдача
Шеин сдал город на четвёртый день после кровавого обоза.
Вышел на стену с белым флагом. Поляки удивились, но стрелять перестали. Договорились: русские уходят с оружием, но без знамён. Город остаётся за поляками.
Пелагея узнала об этом от Матвея, который прибежал с базара.
— Мамка, сдались! — закричал он. — Наши уходят!
— Кто уходит? — не поняла Пелагея.
— Воевода. Войско. Все.
— А мы?
— А мы — как хотим.
Пелагея вышла на крыльцо. По улице шли люди — кто с узелками, кто с телегами, кто просто так. Плакали. Ругались.
— Куда? — спросила она у проходящего стрельца.
— Кто в Москву, кто в лес, кто куда. Город сдался.
— А стены? А кровь?
— Всё зря, Пелагея Семёновна. Всё зря.
Она вернулась в дом, села на лавку. Анфиса смотрела на неё испуганно.
— Тётушка…
— Собирайся, — сказала Пелагея. — Уходим.
— Куда?
— К Копне. Она в лесу схрон знает.
Собирались молча. Взяли только самое нужное — детей, хлеб, топор. Пелагея оглядела дом — стены, печь, лавки, где она сидела с Ильёй, где родила Матвея, где выла в голос, когда пришла чёрная грамота.
— Прощай, — сказала она. — Спасибо за кров.
И вышла.
Глава 40. Лес
Копна ждала их на опушке.
— Долго, — сказала она. — Я уж думала, не придёте.
— Мы и сами не знали, что придём, — ответила Пелагея. — Город сдали.
— Знаю. Земля гудела. — Старуха повернулась и пошла в чащу. — За мной.
Лес был густым, тёмным, но тихим. Ни осад, ни стонов, ни криков. Только снег под ногами, ветки над головой, да где-то далеко — лесная жизнь.
— Здесь, — сказала Копна, останавливаясь у землянки. — Моё жильё. Тесное, но перебьётесь.
— А ты, мать? — спросила Анфиса.
— А я — в лес. Глубже. Там место есть, совсем дикое. Я хочу тишины.
— Останься, — попросила Пелагея.
— Нельзя мне, Козлиха. Я людей отлечила. Теперь лес лечить буду. А вы живите. Детей растите.
Копна сняла с шеи свой медный крест, надела на Анфису.
— Тебе. Для внука.
— Откуда знаешь, что внук?
— Знаю, — усмехнулась старуха. — Бабка я. Всё знаю.
Она обняла Пелагею — сухая, жёсткая, колючая, как можжевельник. Поцеловала Матвея в макушку. Погладила Ваньку по голове.
— Прощайте. Если Бог приведёт — увидимся.
И ушла. Не оглядываясь.
Лес сомкнулся за ней.
Глава 41. Рождение
Через два месяца, в землянке, при свете лучины, Анфиса родила.
Пелагея принимала роды — как умела, как помнила по Копне. Данила стоял за дверью, зажимал рот рукой, чтобы не закричать.
— Тужься, — говорила Пелагея. — Ещё раз. Ещё.
Анфиса кричала. Потом — затихла. И вдруг — детский плач. Тонкий, требовательный, живой.
— Мальчик, — сказала Пелагея, вытирая младенца. — Здоровый. Крикливый.
Данила ворвался, упал на колени, глядел на сына — и плакал. Не стесняясь. Плакал.
— Ты чего? — спросил Матвей, заглядывая в дверь.
— Жизнь, — сказала Пелагея. — Она, дура, побеждает.
Мальчика назвали Ильёй — в честь отца Пелагеи, которого Анфиса помнила только по рассказам, и в честь мужа, которого она потеряла.
— Илья Безродный, — сказал Данила, беря сына на руки. — Звучит.
— Звучит, — улыбнулась Анфиса, бледная, счастливая.
Пелагея смотрела на них и думала: «Илья бы обрадовался. У него теперь тёзка».
Глава 42. Весна
Пришла весна.
Снег растаял, земля оттаяла, зазеленели первые травы. Из землянки Пелагея выходила редко — боялась чужих глаз. Данила ходил в город, приносил вести, хлеб, соль.
— Поляки не трогают, — рассказывал он. — Свои порядки наводят. А русских, кто остался, не трогают. Мол, живите, только не бунтуйте.
— А Копна? — спросила Пелагея.
— Не слышно. Говорят, видели старуху в лесу, собирает травы. Жива, мол.
— И на том спасибо.
Однажды Данила принёс грамоту от Григория Горяинова.
«Козлиха, — было написано корявым почерком. — Я жив. Ушёл с войском на север. Думаю о тебе. Прости, что не попрощался. Григорий».
Пелагея прочитала, сложила, спрятала за пазуху.
— Кто? — спросила Анфиса.
— Так, никто. — Пелагея отвернулась к стене. — Чужой человек.
Анфиса не поверила, но промолчала.
Глава 43. Эпилог
Через много лет Пелагея сидела на крыльце. Не того дома, в Смоленске, а другого — нового, срубленного Данилой у леса.
Внук — тот самый Илья, названный в честь погибшего — играл в песке. Матвей и Ванька выросли, служили в Москве. Анфиса хлопотала у печи. Данила чинил телегу.
— Бабушка, — подбежал внук. — Расскажи сказку.
— Какую тебе сказку?
— Про город. Про бабу Копну. Про кровь.
Пелагея помолчала.
— Было дело, — сказала она. — Давно. Город наш Смоленск стоял… А потом сдали. Потому что сил не было. И еды не было. И пороха не было.
— А бабка Копна?
— А бабка Копна ушла в лес. Там и жила. Долго. Пока не упокоилась.
— А ты, бабушка, почему не упокоилась?
— Не пришло моё время, — усмехнулась Пелагея. — Я ещё нужна.
Она посмотрела на запад, туда, где за лесом лежал Смоленск. Город, который она защищала. Город, который сдали. Город, который когда-нибудь вернут.
— Потому что мы не забыли, — сказала она тихо. — А кто помнит — тот жив.
Внук не расслышал. Убежал играть.
А Пелагея сидела на крыльце, грела старые кости и вспоминала. Всё: звон цепей, свист ядер, запах крови, руки Копны, глаза Григория.
И живые. И мёртвые. Все, кого она любила.
— Господи, — прошептала она. — Спасибо!
- Конец -
#Смоленск #Осада #Пелагея #Копна #КровавыйОбоз #СдачаСмоленска #ЖенскаяСила #РождениеЧуда #Эпилог