Начало тут 👇
Глава 31. Вестник
В лазарет он ворвался как вихрь — молодой, чужой, в пыльном кафтане, с лицом, обожжённым ветром и бессонницей.
— Где Копна? — крикнул с порога.
— Я, — старуха поднялась из-за спины Пелагеи. — Чего надобно?
— Воевода зовёт. Немедля.
— Зачем?
— Не сказали. Велели привести.
Копна перекрестилась, сняла передник, сунула в руки Пелагее.
— Командуй тут без меня, Козлиха. Я скоро.
— Мать, — Пелагея поймала её за рукав. — Осторожнее.
— Со мной Господь, — буркнула старуха и вышла.
Воеводский дом был темен, несмотря на день. Ставни заколочены, внутри коптили лучины. Шеин сидел за столом, бледный, с красными глазами, перед ним лежала карта.
— Мать Копна, — сказал он, не поднимая головы. — Ты травница, ты людей лечишь. Скажи, есть у тебя… как его… от страха?
— От какого страха?
— От того, когда человек не может спать. Видит врагов за каждым углом. Боится своих.
Копна подошла ближе, прищурилась.
— Ты, воевода, о себе?
Шеин поднял голову.
— О себе, мать. О себе.
— У тебя лихоманка, — сказала Копна, вглядываясь в его лицо. — Не телесная — душевная. Сил нет больше?
— Нет. — Он сказал это так тихо, что старуха едва расслышала. — Люди мрут. Порох на исходе. Еда кончается. А полякам всё равно. Им Смоленск нужен.
— А тебе, воевода, что нужно?
— Выспаться, — усмехнулся Шеин горько. — И чтобы кто-то сказал правду. Не ту, что я хочу слышать, а ту, что есть.
— Правда есть, — сказала Копна. — Город держится. Люди верят. Ты, главное, сам не рассыпься.
— А если рассыплюсь?
— Тогда мы тебя соберём. — Она вынула из-за пазухи узелок с травами. — Вот. Донник, зверобой, немного полыни. Завари на ночь. Пей вместо кваса.
— И усну?
— Или уснёшь, или станет легче. А и то и другое — хорошо.
Шеин взял узелок, покатал в ладони.
— Спасибо, мать.
— Не за что. Ты город сбереги.
Копна вышла. На крыльце остановилась, перевела дух.
— Устал, — сказала она небу. — Как и все мы.
И пошла обратно в лазарет.
Глава 32. Без сна
Пелагея не спала четвёртую ночь.
Она лежала на лавке, закрыв глаза, но сон не шёл. В голове мельтешили раненые лица, стоны, мольбы, крики. И одно лицо, которое не хотело уходить, — Григория. С его седыми висками и детскими глазами.
— Господи, — прошептала она. — Отвяжись.
Но Господь, видно, был занят. Лицо не отвязывалось.
Она встала, накинула тулуп, вышла во двор. Ночь была морозной, звёздной, почти спокойной. Вдали, за стенами, иногда ухало — но редко, через большие промежутки. Передышка. Или затишье перед бурей.
— Не спится? — раздалось из темноты.
Пелагея вздрогнула. Обернулась.
Горяинов стоял у забора, опираясь на саблю.
— Ты чего здесь?
— Караулю.
— Кого?
— Тебя, — сказал он просто. — Знаю, что не спишь. Знаю, что на двор выйдешь. Вот и караулю.
— Григорий… — начала она.
— Не надо, — перебил он. — Не надо говорить «не надо». Я и сам знаю, что не надо. А я всё равно здесь.
Она подошла ближе. Встала рядом. Посмотрела на звёзды.
— Красиво, — сказала.
— Красиво, — согласился он.
— А люди внизу умирают.
— И наверху тоже. Но звёзды не виноваты.
Он сделал шаг к ней. Она не отодвинулась.
— Пелагея…
— Молчи, — сказала она. — Если сейчас что-то скажешь — я уйду.
Он замолчал.
Они стояли так долго — может, минуту, может, вечность. Вдали ухнуло снова. Где-то залаяла собака. А они стояли и смотрели на звёзды, которые не виноваты.
Потом Пелагея повернулась и ушла в дом, не сказав ни слова.
Горяинов остался у забора.
— Дурак, — сказал он себе. И усмехнулся.
Глава 33. Уговор
Анфиса подкараулила Данилу у Пятницкой башни, когда он менял караул.
— Стой, — сказала, перегородив дорогу. — Поговорить надо.
— Опять? — Данила вздохнул. — Девка, отстань ты.
— Не отстану. Я согласна.
— На что?
— На всё. Я Пелагее скажу, что согласна за Петрушу. А сама… сама…
— Что — сама?
— А сама пойду на стены. Буду как ты. Или в лазарет. Или куда пошлют. А ждать, когда ты одумаешься, я больше не буду.
Данила посмотрел на неё долгим взглядом.
— Ты сдурела, девка?
— Может быть. Но мне надоело сидеть у окна и ждать. Война идёт. А я всё жду. Хватит.
Он хотел сказать что-то резкое — и не смог. Сказал тихо:
— Тебя на стенах убьют. В лазарете — заразишься хворью.
— А ты?
— Я солдат. Мне положено.
— А женщине не положено?
Он не нашёлся, что ответить.
— Слушай, Данила, — сказала Анфиса. — Я тебя не неволю. Я просто говорю: хватит бегать. Я здесь. Я не уйду. А ты как хочешь.
Развернулась и пошла, не оглядываясь.
Данила смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом.
— Господи, — сказал он. — Ну и бабы пошли.
Глава 34. Зола
Пелагея и Копна работали в лазарете до изнеможения.
Раненых всё привозили и привозили — после каждой вылазки, после каждого обстрела. Места не хватало. Клали на солому, на пол, на столы. Тех, кто упокоился, выносили по ночам, чтобы не пугать живых.
— Копна, — сказала Пелагея, вытирая руки. — А может, зря мы всё это?
— Что — всё?
— Лечим. Спасаем. А они всё равно умирают.
— А ты попробуй не лечить, — ответила старуха. — Посмотри, как они умирают без помощи. Легче станет?
— Не легче.
— То-то и оно.
Пелагея села на табурет, положила голову на руки.
— Я устала, мать.
— Усталость — не грех. Грех — отчаяние.
— А я не отчаиваюсь?
— Ты ещё здесь. Ты работаешь. Значит, не отчаиваешься.
Копна подошла, положила сухую, морщинистую руку на плечо Пелагее.
— Ты сильная, Козлиха. Сильнее, чем думаешь. И глупая, конечно. Но сильная.
— Спасибо, мать.
— Не за что. Вставай. Вон, ещё одного привезли.
Пелагея встала, отряхнула подол.
И пошла работать дальше.
Продолжение следует 👇
#Смоленск #Осада #Пелагея #Копна #Горяинов #Анфиса #Безродный #Шеин #Лазарет #Свеча #Память