Её звали Марионелла. Имя звонкое, словно колокольчик из позапрошлого века. Но родные звали Гулей — за воркующее «гу-ли, гу-ли», которое она издавала в колыбели. А соседи по коммуналке, видевшие, как юная проказница тайком допивает остатки вина из гостевых бокалов, называли её иначе — Сатанелла. Она росла неудержимой: носилась по коридорам, расшибала колени в кровь, ревновала родителей к чужим и могла часами крутиться перед зеркалом. «Девка разбитная страшно», — записывал в дневнике её отец, театральный режиссёр Владимир Королёв.
Таких называют «одухотворёнными сорванцами». Она снималась в кино с пяти лет, в двенадцать сыграла главную роль в «Дочери партизана», а в пятнадцать заставила рыдать на съёмочной площадке маститого актёра Александра Чистякова. Но когда пришла война, эта хрупкая девчонка с глазищами-плошками оставила годовалого сына матери, сменила актёрские тряпки на санитарную сумку и рванула на передовую. Меньше чем за полгода она вытащила с поля боя пятьдесят раненых. А когда в живых из роты осталось всего шесть человек, поднялась во весь рост и пошла в атаку на немецкие окопы.
Как вышло, что девушка, которой пророчили славу советской Одри Хепбёрн, оказалась похоронена на высоте 56,8 под Сталинградом? И почему сегодня память о ней в её родном Киеве стирают, а книгу «Четвёртая высота» вытесняют из детских библиотек? История Гули Королёвой — это не просто героическая баллада. Это трагедия женщины, которая успела прожить три жизни: кинозвезды, матери и солдата. И проиграла только одну — самую главную.
«Налакалась вина с чужого стола»: кинозвёздная колыбель
Квартира номер четыре на углу Раушской набережной и Балчуга в конце 1920-х гудела. Дым стоял коромыслом, соседи гуляли с нэпманским размахом. Посуду с остатками спиртного вынесли на кухню, забыв запереть. И пятилетняя Марионелла тут как тут. Подтянулась на цыпочках, дотянулась до подноса и — раз, раз, раз — опорожнила все бокалы до донышка.
Отец, Владимир Данилович Королёв, режиссёр Московского Камерного театра, описывал этот случай в дневнике с почти протокольной точностью: «Попалась на проказе: в кухню вынесли на подносе бокалы (у соседа были гости). Гулька — тут как тут, налакалась вина. Видно, пила с удовольствием».
Однако подвыпившая Гулька не заснула в углу, а устроила настоящее представление. Она заразительно хохотала, отплясывала в общем коридоре так, что половицы трещали, и декламировала стихи, комично растягивая гласные. Ей было всего ничего, но артистизма хватало на десятерых. Отец, сам служитель Мельпомены, не мог нарадоваться: «Девка разбитная страшно. Ревнива безумно — до матери, до меня никому не дает дотрагиваться. Очень веселая, энергичная, самостоятельная. Кокетлива вовсю — от зеркала не оторвешь».
Родилась Гуля 9 сентября 1922 года в творческой семье, где искусство было смыслом существования. Отец, режиссёр и сценограф, ставил спектакли в Камерном театре у самого Таирова. Мать, Зоя Михайловна Козицкая, служила в Театре им. Комиссаржевской. Казалось, актёрская стезя была предопределена. И действительно, пятилетней Гуле уже пророчили будущее звезды немого кино.
Первая роль и «Дочь партизана»
В 1926 году режиссёр Ольга Преображенская искала маленькую девочку для эпизода в фильме «Каштанка». Выбор пал на Марионеллу — миловидную, с живым характером. Следом был эпизод в картине «Бабы рязанские» (1927). А в 1934 году, когда Гуле едва исполнилось двенадцать, ей доверили главную роль — крестьянской девочки Василинки в фильме «Дочь партизана».
Юная актриса готовилась основательно: чтобы правдоподобно скакать по полям, она долго училась ездить на лошади без седла. За эту роль Гуля получила путёвку в пионерский лагерь «Артек» — мечту каждого советского школьника. Её последней картиной стала лента «Я люблю» (1936), где она заставила рыдать самого Александра Чистякова.
Казалось, у неё всё схвачено на лету. Но Гуля не стала поступать в театральный. В 1938 году она, к удивлению поклонников, подала документы в Киевский гидромелиоративный институт. Почему? Она устала от кино. Писала отцу: «Папчик, как я рада, что не буду сниматься в этой картине, потому что я выросла, а то уж очень плохой режиссёр попался: я его совсем не понимаю, не живу тем, что он мне объясняет...». Она хотела обычной жизни — без софитов и кинокамер.
Племянник «врага народа» и «Ёжик»
На пути к этой обычной жизни встретился Алексей Пятаков. Племянник знаменитого наркома Георгия Пятакова, расстрелянного в 1937-м как «враг народа». Фамилия тяжёлая, опасная. На выпускном вечере Алексей вбежал в зал и крикнул одноклассникам: «Братья, я прокажённый, со мной не якшайтесь!». Сверстники шарахались. Одна Гуля шагнула вперёд: «У нас прокажённых нет. Пошли танцевать».
Семья была против. Но свадьбу сыграли. Правда, брак оказался горьким: Алексей пил. В 1940 году Гуля забрала документы из загса, но разводиться не стала — ждала ребёнка.
14 августа 1941 года в Уфе, куда эвакуировалась семья, родился сын. Домашние назвали его Ёжиком за забавно торчащие на макушке волосинки. Радость была недолгой: вскоре пришло известие, что муж Гули погиб на фронте.
«Оставьте меня: самое место санинструктора на передовой»
В 1942 году, оставив годовалого Ёжика на руках матери, Гуля пошла в военкомат. Добровольцем. Её зачислили в медико-санитарный батальон 780-го стрелкового полка 214-й дивизии.
Отец, получив письмо в Москву, не поверил своим глазам. Гуля писала: «Я добровольно ушла в Красную Армию. Сейчас мы в Подмосковье, скоро выедем на фронт. Зачислена я в медсанбат, а прикомандирована к политотделу дивизии, так как при нем есть бригада актёров, и я состою в ней». И тут же объясняла мотивы: «Считаю, что в такое время, как сейчас, нельзя сидеть сложа руки и валять дурака. Надо завоевать себе право на жизнь».
Ей шёл двадцатый год. Она была ещё совсем девчонкой, но уже понимала: её муж погиб, её сын остался сиротой, и она должна отомстить. Гуля была зачислена санинструктором. Однако вскоре её назначили адъютантом командира полка.
Но сама она рвалась на передовую, под пули. «Мне нужна такая работа, которая забирала бы у меня максимум энергии», — признавалась она отцу. И добавляла: «Меня здесь знают, ценят и любят. Я прошла вместе с полком огонь и воду в полном смысле этого слова. Много наших людей, вынесенных мною с поля боя, вернулись опять в свои подразделения».
«Месяц на фронте равен трём годам в тылу»
Письма с фронта — это не просто строки. Это голос, который доносится из самого пекла. «Если приехала на фронт девчонкой 20-ти лет, то сейчас я уже за три месяца дожила до 29-летнего возраста. Но это всё неважно; скорее бы разбить фашистов, тогда мы все помолодеем опять», — писала она 30 октября 1942 года.
Она не забывала о сыне. Каждое письмо заканчивалось вопросом: «Как вы там? Как Ежулька? Крепенько, крепенько его от меня поцелуйте, приласкайте». И просьбой прислать фотографию: «Вы когда-нибудь пришлете мне карточки или нет? Это, в конце-концов, бесчеловечно с вашей стороны. Ведь мы живем здесь не днями и не часами, а минутами. Сейчас есть, а через минуту нет».
Были и более страшные эпизоды. Однажды во время боя Гуля прыгнула на бруствер вражеского окопа и угодила ногой на зажигательную бутылку. Стекляшка взорвалась, девушка вспыхнула факелом. К ней бросились сапёры с лопатами — самый верный способ сбить такое пламя (закопать человека по голову в землю). Но она успела сорвать с себя сапоги и брюки, сама затоптала огонь, а когда сапёры подбежали, уже невозмутимо натягивала обгоревшие штаны обратно. Обожжённая нога распухла так, что сапог не налезал. Она пошла в бой разутой.
Высота 56,8: последний бой
23 ноября 1942 года. Подступы к Сталинграду, хутор Паньшино. Шёл изматывающий бой за ничем не примечательную высоту 56,8. Рота держалась двадцать часов подряд.
Гуля, ползая под шквальным свинцовым огнём, вытащила на себе пятьдесят тяжелораненых солдат. Когда в живых осталась лишь горстка людей — всего шесть человек — и немцы начали смыкать кольцо, а командир пал, убитый наповал, двадцатилетняя девчонка поднялась во весь рост.
Она рванула вперёд, запрыгнула во вражеские окопы и несколькими гранатами уничтожила пятнадцать фашистов. В этом бою она получила смертельное ранение, но продолжала стрелять и сражаться до последнего, пока не пришло подкрепление.
9 января 1943 года командование Донского фронта посмертно наградило Марионеллу Королёву орденом Красного Знамени.
«Ежик»: последний привет
Спустя сутки после гибели дочери, 24 ноября 1942 года, в Москву пришло письмо. Владимир Королёв вскрыл конверт, даже не подозревая, что его Гулюшки больше нет. Это были её последние строки на земле.
А в Уфе оставался маленький Ёжик. Зоя Михайловна и отчим — композитор Филипп Козицкий — растили мальчика. После войны они вернулись в Киев. Саша (Александр Аркадьевич Королёв-Казанский) вырос, стал врачом-анестезиологом, женился, воспитал близнецов — Олю и Алёшу. Он отказался общаться со своим биологическим отцом Алексеем Пятаковым, спившимся и опустившимся после лагерей. А когда тот умер в 1972 году, даже не пришёл на похороны. Сам Ежик ушёл из жизни в 2007-м.
Память, которую стирают
Владимир Королёв после смерти дочери словно помешался на увековечении её памяти. В 1954 году он передал в музей обороны Сталинграда коробку с вещами Гули: серебряный двугривенный, браслетик из роддома, прядь её детских волос, гонорар в один рубль за первую роль... Он написал сопроводительное письмо: «Очень прошу вас отнестись к нему с тем же вниманием и заботливостью, с каким я его собирал... Если весь материал покажется вам не нужным, очень прошу вас выслать его мне обратно».
В 1946 году вышла книга Елены Ильиной «Четвёртая высота». Миллионы советских детей выросли на повести о девочке, которая брала одну высоту за другой. Но в книге было много умолчаний: развод родителей Гули, пьянство мужа, гибель неизвестного в ДТП подростка из дневников отца...
А сегодня, в Киеве, имя Гули Королёвой стирают с карты. Улицу ликвидировали под постройку универсама. Мемориальную доску на стене родной 47-й школы так и не повесили. А книгу «Четвёртая высота» постепенно изымают из детских библиотек — не нужны теперь такие кумиры.
Но жива память в России. Жива в Сталинграде, который теперь Волгоград. Жива в «Четвёртой высоте», которую так и не покорили годы забвения.
Она ушла на войну добровольцем. Она не стала ждать, когда её призовут. Она сама пришла и сказала: «Моё место на передовой». И отдала всё, что имела: молодость, карьеру, покой, возможность растить сына.
Её называли «Четвёртая высота». Но настоящая её высота — это цена победы. Женская цена. Жертвенная. И очень высокая.