За окном шел дождь. Анна резала лук, стараясь не слушать шаги за спиной. Свекровь, Зоя Павловна, стояла в дверях, как тень.
— Режешь ты неправильно. Кольцами надо, а не крошевом. Коля с детства кольца любил.
Анна сжала нож. Коля — ее муж. Ему тридцать пять, но для матери он до сих пор мальчик с кудряшками.
— Зоя Павловна, он взрослый мужчина. Ему все равно, какой формы лук в супе.
— Тебе, конечно, виднее, — усмехнулась свекровь, поправляя идеально выглаженную скатерть. — Ты у нас всего-то три года как женой числишься. А я его жизнь на ладони держу.
В прихожей звякнули ключи. Коля вернулся раньше. С его появлением атмосфера накалилась добела.
— Мам, ты чего при параде?
— Да вот, сынок, решила вас ужином накормить, пока Аня кулинарные шедевры творит. Борщ у нее какой-то бледный. Я свой принесла, правильный, с чесночком и сальцом.
Анна вытерла руки о фартук, стараясь дышать ровно.
— Ваш борщ в холодильнике уже неделю стоит. Мы его не едим. Коля на диете.
Зоя Павловна поджала губы и повернулась к сыну:
— Коля, ты посмотри на нее! Она меня травит. Я душу вкладываю, тащу сумки через весь город, а мне говорят, что моя еда — отрава. Она же тебя в могилу загонит своей диетой. Ты бледный как смерть.
— Мам, перестань, — устало бросил Коля, вешая пиджак.
Анна почувствовала, как внутри лопается пружина. Три года. Три года она терпела эти визиты без звонка, этот снисходительный тон и бесконечные сравнения.
— Скажи ей, — голос Анны дрожал. — Скажи своей матери, чтобы она перестала приходить к нам как в собственный чулан. Сегодня она перерыла ящики в спальне. Нашла мое белье и пересчитала. Сказала, что для порядочной жены у меня слишком много кружев.
— А что, неправда? — Зоя Павловна величественно вскинула подбородок. — Стыдоба. Денег нет, а она трусы за ползарплаты покупает. Я Коле показывала. Ему чуть плохо не стало.
Коля молчал, глядя в пол. Это молчание убивало Анну больше всего. Он никогда не вставал на ее сторону. Никогда. Ему было проще переждать бурю.
— Уходите, — тихо сказала Анна, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Прямо сейчас, Зоя Павловна. Уходите и заберите свой борщ.
— Да ты... Да кто ты такая, чтобы меня гнать?! Это квартира моего сына! — взвизгнула свекровь, хватаясь за сердце. — Коля! У тебя мать инфаркт прямо тут получит, а эта змея стоит и улыбается!
— Я не улыбаюсь, — Анна посмотрела на мужа. — Коля, если ты сейчас ничего ей не скажешь, я уйду. Соберу вещи и уеду к родителям.
Повисла тяжелая тишина, нарушаемая только наигранным кряхтением Зои Павловны.
— Колечка, ты же видишь, она меня со свету сживает. А ведь я тебе говорила: не бери эту лимитчицу, она тебе не пара.
Последнее слово стало хлесткой пощечиной.
— Всё, — выдохнул Коля, поднимая глаза на мать. В его взгляде впервые появилось что-то жесткое. — Мама, замолчи.
Зоя Павловна застыла с открытым ртом.
— Не надо ее оскорблять. Хватит. Я молчал, потому что ты моя мать. Но Аня — моя жена. И я выбираю ее. Возьми ключи от дачи, поезжай, отдохни. И без звонка больше не приходи. Никогда.
Свекровь побледнела. Она открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Никто не смел перечить ей в этом доме.
— Вы еще пожалеете, — прошипела она, хватая с вешалки плащ. — Она тебя погубит! Вспомнишь мать, да поздно будет!
Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка. В наступившей тишине Анна смотрела на мужа и плакала, но уже не от обиды. Он впервые назвал ее выбором. Самым главным выбором своей жизни.
Свекровь выскочила на улицу, её глаза метали молнии. Она поймала такси, доехала до дома, открыла бутылку водки и под сальцо её оприходовала.