Когда Ольга впервые услышала слово «онкология», у неё будто выключили звук вокруг. Врач что-то говорил про раннюю стадию, хорошие прогнозы, лечение, проценты выздоровления — а она сидела и смотрела на собственные руки, которые вдруг стали чужими.
Ей было тридцать четыре. Маленькому сыну — три года. И впервые в жизни ей стало по-настоящему страшно не за себя.
Домой она тогда вернулась молча. Муж что-то рассказывал про работу, про пробки, про какую-то ерунду с машиной, а она смотрела, как сын сидит на кухонном полу и строит башню из кубиков, и чувствовала только одну мысль:
«Если со мной что-то случится — у него должно остаться хоть что-то своё».
Квартира была бабушкина. Старая, тёплая, с огромными подоконниками и запахом книг, который не выветривался годами. В этой квартире Ольга выросла. Здесь её мама плакала после развода. Здесь бабушка по вечерам жарила картошку и ругалась на телевизор.
Это была не просто недвижимость.
Это был кусок её семьи.
Через неделю после диагноза Ольга пошла к нотариусу и написала завещание на сына.
Никому ничего не сказала.
Просто сделала то, что считала правильным.
А потом каким-то образом об этом узнал Игорь.
Вечером он зашёл на кухню с таким лицом, что Ольга сразу поняла: сейчас начнётся.
— Это правда? — спросил он, даже не поздоровавшись.
Она подняла глаза:
— Что именно?
— Завещание.
У неё внутри всё неприятно сжалось.
— Откуда ты узнал?
— Неважно. Это правда?
Ольга медленно отложила кружку.
— Да.
Игорь усмехнулся коротко и зло:
— То есть ты уже всё решила?
— А что именно я решила?
— Лишить меня всего, если с тобой что-то случится.
Она даже не сразу нашлась что ответить.
— «Всего»? Игорь, это моя квартира.
— Мы семья вообще-то.
— И?
— И то, что нормальные люди о муже тоже думают.
Ольга почувствовала, как внутри начинает подниматься усталость. Не злость даже — именно усталость. Тяжёлая, вязкая.
— Я думаю о своём ребёнке.
— Нашем ребёнке.
— Именно. О нашем ребёнке.
Игорь резко отодвинул стул и сел напротив.
— То есть я, по-твоему, после твоей смерти выгоню собственного сына на улицу?
— Я этого не говорила.
— Но завещание написала.
Она долго молчала.
Потом тихо сказала:
— У тебя уже есть дочь. Игорь, это нормально. У тебя может быть ещё семья потом. Ещё дети. Жизнь длинная.
— А, вот как. Уже и похоронила себя, и меня дальше женила.
— Не передёргивай.
— Нет, это ты не передёргивай. Ты просто показала, как на самом деле ко мне относишься.
Ольга смотрела на него и вдруг с пугающей ясностью понимала: он сейчас говорит не о страхе её потерять.
Он говорит о квартире.
И от этого было особенно больно.
Потому что ей самой было страшно до дрожи. Она просыпалась по ночам и проверяла дыхание сына. Она читала форумы пациентов в три часа ночи. Она сидела в ванной и плакала тихо, чтобы никто не слышал.
А мужчина, который должен был взять её за руку и сказать: «Мы справимся», — устраивал скандал из-за наследства.
— Знаешь, что самое обидное? — тихо спросила она.
— Ну?
— Что ты даже не спросил, как мне вообще со всем этим.
Игорь отвёл взгляд.
На секунду.
Но только на секунду.
— Я просто не ожидал такого удара в спину.
Она горько усмехнулась:
— Удара в спину?
— Да.
— Игорь, я лечиться собираюсь, а не умирать. Но если вдруг что-то пойдёт не так, я хочу, чтобы квартира моей бабушки осталась моему сыну. Моему ребёнку. В чём здесь предательство?
Он ничего не ответил.
Только сидел с каменным лицом.
А Ольга вдруг очень отчётливо поняла одну неприятную вещь: болезнь иногда показывает людей быстрее и честнее, чем годы брака.
И некоторые разговоры ты уже никогда не сможешь забыть.
Даже если потом наступит ремиссия.
Даже если внешне всё снова станет нормально.
