Я заметил это в понедельник утром, когда
вышел заводить её машину, чтобы прогреть, пока Инна собирает Соню в
школу. Минус восемь, снег с ночи нападал, дворники примёрзли к стеклу. Я
отколол ледок, сел за руль, повернул ключ. Машина завелась с третьего
раза, кашлянула, как простуженная. Я уже хотел вылезать, и тут взгляд
упал на одометр.
Сто двадцать восемь тысяч триста двенадцать.
Я посидел секунду. Потом достал телефон,
открыл переписку с самим собой, я туда сбрасываю всякую мелочь, чтобы не
забыть, и нашёл скрин, который сделал в пятницу вечером. В пятницу,
когда заливал ей бак на дорогу. У меня привычка фотографировать пробег,
осталось ещё с прошлой машины, когда я её продавал.
В пятницу было сто двадцать семь тысяч девятьсот двенадцать.
Я ещё посмотрел. Поднёс телефон ближе. Свет в
салоне был мутный, я снял перчатку, протёр экран. Цифры те же. Сто
двадцать семь тысяч девятьсот двенадцать в пятницу. Сто двадцать восемь
тысяч триста двенадцать в понедельник.
Четыреста ровно.
До Марины, к которой Инна ездила, сто
двадцать километров. Туда и обратно двести сорок. Ну плюс по городу её
там покатать, ну плюс заехать на рынок, на который Инна каждый раз
привозит оттуда сало и зелень. Ну двести семьдесят. Ну двести
восемьдесят. Не четыреста.
Я заглушил машину. Посидел. Снег падал на лобовое медленно, по одной снежинке, как будто кто-то отсчитывал.
Дома Инна стояла у плиты в халате, грела
молоко в маленькой кастрюльке. Кухня пахла какао и подгоревшим хлебом,
она тостер вечно ставит на пять, а надо на три.
— Заводится? — спросила, не оборачиваясь.
— Заводится.
— Я её, наверное, в выходные на сервис погоню, что-то она простудилась.
— Угу.
Я налил себе кофе. Соня сидела за столом, болтала ногами в колготках, рисовала в дневнике сердечко.
— Пап, а ты сегодня меня заберёшь?
— Заберу.
Я посмотрел на Инну. Она помешивала молоко,
спина у неё была обычная, плечи обычные, ничего в ней не выдавало. Та же
Инна, что и в пятницу. Только пробег.
— Как Марина?
— Что Марина? — Она наконец обернулась.
— Ну, как съездили?
— Нормально. Она с Лёшей опять поругалась. Я ей весь субботний вечер рассказывала, что мужчины тоже люди.
— Полезно.
— Ага.
Она улыбнулась. У неё хорошая улыбка, мягкая, с маленькой ямочкой только на одной щеке, на правой.
Соня подняла голову.
— А вы сегодня в кино идёте?
— В какое кино, Сонь?
— Ну вы говорили в субботу. Что в кино пойдёте.
— Сонь, мама в субботу была у тёти Марины.
— А, точно.
Я заметил, как Инна на секунду замерла. Половник в её руке чуть качнулся. Молоко плеснуло на конфорку, зашипело.
— Слушай, чё ты молоко-то спалила, — сказал я.
— Да, увлеклась. Сонь, давай уже, опоздаем.
Я допил кофе. Сам не заметил, как.
В прихожей Инна снимала куртку с вешалки,
чтобы дать Соне её парку. Из кармана куртки что-то выпало. Маленький
листок, белый, длинный. Я наклонился, поднял. Чек. Заправка. Какая-то
«Лукойл-Юг», станция тридцать четвёртая, литр девяносто пятого, сумма
пятьсот сорок восемь. Дата, суббота. Я перевернул чек. На обороте было
напечатано «Калачёво». Город Калачёво, я такого даже не знал.
— Это что? — Я держал чек двумя пальцами.
— Где? А, чек. На заправке брала.
— Калачёво?
— Какое Калачёво?
— Тут написано.
— А, ну я ж там не была. Это, наверное, Маринка мне всунула. Они туда с
Лёшкой ездили в воскресенье, она потом ко мне зашла, говорит, прибери, а
то выкинуть жалко, кэшбэк копится. У неё на их карту.
— А.
Я положил чек в карман. Молча. Инна не заметила, или сделала вид. Соня уже стучала ботинком в коридоре, мол, пошли.
Машину я в этот день вёл аккуратнее
обычного. Не из-за дороги, а потому что в голове было занято. Соню
высадил у школы, доехал до своей работы, заправил, поднялся в офис. Я
работаю в одной небольшой фирме, мы занимаемся отопительным
оборудованием, я там четыре года, до этого пятнадцать на заводе, потом
завод накрыли, и хорошо, что меня сюда взяли. Менеджер по продажам,
грубо говоря. Сижу с клиентами по телефону, иногда выезжаю на объекты.
День прошёл криво. Я обещал клиенту в Подольске позвонить в одиннадцать, позвонил в полпервого. Клиент молчал.
— Сергеич, ты чё мёртвый сегодня?
— Голова болит.
В обед я зашёл в нашу столовую, взял солянку и компот, сел в угол. За соседним столиком сидел Лёха, наш кладовщик, ел котлеты.
— Чё, Володь, какой-то ты не такой.
— Какой такой?
— Ну какой-то. Не такой.
Я усмехнулся. У Лёхи свой словарный запас.
— Лёх. — Я подвинул к нему стакан с
компотом, не пью я этот компот, всегда дочери приношу из дома сок в
бутылочке. — У тебя жена машину водит?
— Водит.
— Слушай. Если у неё за выходные на машине четыреста лишних километров.
Это куда?
Лёха перестал жевать. Подумал.
— Куда они в выходные ездили?
— К подруге, в Тулу.
— До Тулы сколько?
— Сто двадцать.
— Туда-обратно двести сорок. Плюс по Туле сто шестьдесят?
— Не. По Туле максимум тридцать. Туда едут, оттуда, всё.
— Тогда не знаю, Володь. Тогда не туда.
— Я тебе скажу куда. — Я отложил ложку. — Я сегодня чек у неё нашёл.
Заправка в каком-то Калачёве.
— Калачёво? — Лёха почесал затылок. — Это где-то на юге, по-моему, под
Воронежем что-то такое. У меня тёща оттуда, что ли. Не помню.
— Под Воронежем?
— Слушай, я не уверен, я гугли.
Я после обеда сидел в кабинете, гуглил.
Калачёво, Калачёвский район, Воронежская область. Триста двадцать
километров от нас по прямой. Плюс крюк по городу до Марины. Сходится.
Я закрыл вкладку. Посидел, смотря в окно.
Во дворе нашего бизнес-центра дворник кидал соль с лопаты, она
поблёскивала на снегу, как пшено.
В этот вечер я не сказал ничего. Я понимал
одну вещь. У меня уже был развод за плечами. Десять лет назад, первая
жена, Светка. Она уехала с нашим тогдашним общим знакомым в Питер, я
узнал случайно, через сестру. Тогда я ничего не сделал. Я просто молча
перестал звонить. Через две недели она вернулась с чемоданом, плакала на
пороге, я её не пустил. Через три месяца развелись. Я тогда сказал
себе, что больше никогда. Что если женюсь второй раз, второго развода у
меня не будет. Что я разберусь, как взрослый человек, до конца, прежде
чем хлопать дверью.
И вот.
Я сидел вечером, смотрел, как Инна моет
посуду. Спина обычная, плечи обычные. Соня в комнате делала математику и
просила помочь со второй задачей.
— Иннусь.
— А?
— Ты дашь мне машину завтра?
— Зачем?
— Свою на сервис погоню. Что-то у меня щётка стеклоочистителя свистит.
— Ну возьми.
Она даже не повернулась. Будто бы и нечего скрывать. Будто бы.
Утром во вторник я сел в её машину. Поехал
на работу. И первое, что сделал, заехал в гараж к Митьке. Митька, мой
одноклассник, держит маленький автосервис на окраине. Я ему привёз кофе и
пирожок из «Лимоновых».
— Митька. У тебя есть человек, который
тачку посмотрит, я ж знаю, у тебя стоит этот, как его, прибор. Который
видит, в каких местах эта тачка была.
— Какой прибор?
— Ну этот, ОБД. Который данные читает.
— Это диагностика, Володь, она не GPS показывает.
— А GPS как?
— Если у вас стоит сигналка с GPS, можно через приложение.
— У нас «Старлайн». С приложением.
— Ну вот.
— А история сохраняется?
— Сохраняется, тридцать дней.
— Покажешь?
Митька посмотрел на меня. Долго.
— Володь, ты чё делаешь?
— Я ничего не делаю. Я смотрю.
— Смотришь.
— Смотрю.
— Точно?
— Точно.
Митька открыл приложение, я ему помог
войти, у меня логин общий. Мы посмотрели субботний маршрут. Я смотрел и
видел, как у меня под ребром начинает что-то холодно тянуть.
Она выехала в пять утра. В субботу. В пять
утра. До Тулы не ехала. Она вышла на трассу, поехала на юг. Через
Каширу, через Богородицк, через Ефремов. Остановилась на заправке в
одиннадцать, тот самый «Лукойл», Калачёво. Потом ещё двенадцать
километров просёлком. Потом точка стояла там семь часов. Потом обратно.
Дома была в одиннадцать вечера.
В Тулу она вообще не заезжала. Ни на минуту.
Митька смотрел на меня. На экран. На меня.
— Володь.
— Что?
— Сядь.
— Я сижу.
— Налью тебе чаю.
Он налил мне чаю из своего огромного термоса. Чай был с лимоном и почему-то солоноватый. Я пил, не чувствуя.
— Володь, ты только. Не лети. — Митька сел
рядом на верстак. — Я тебе скажу одну вещь. Тут точка одна и та же.
Семь часов. Это не двое в гостинице на час. Это что-то другое.
— Что другое?
— Не знаю. Деревня же. Кто там семь часов сидит. Может, она к кому-то
ездила. Не любовнику.
— К кому, Мить?
— Ну не знаю. Не знаю я. К матери, к больной какой родственнице. К
подруге, в конце концов.
— У неё там никого. Я её всех знаю.
— Всех ли.
Я посмотрел на Митьку. Он смотрел в пол.
— Володь. Ты только. Не сразу. Поспрашивай. Молча. Не ори.
— Я и не ору.
— Я знаю, что ты не ору. Ты вообще не ору. Я с тобой со школы. Это, может, хуже.
Я вышел от Митьки. Снег уже шёл по-нормальному, крупными хлопьями, ложился на капот, я его не сметал. Сел, поехал на работу.
В этот вечер я приехал домой с букетом
тюльпанов. Я зашёл в «Магнит», купил тюльпанов, пять, жёлтых, ну
глупость, январь же, январские тюльпаны, восемьсот рублей за пять штук. Я
их купил, потому что хотел посмотреть в её глаза, когда она их увидит.
Никаких праздников у нас не было. Я просто хотел посмотреть.
— Володь, ты чего? — Она засмеялась, забирая букет. — Что-то случилось?
— Ничего. Просто.
— Ты последний раз мне цветы дарил на Восьмое марта три года назад.
— Ну вот, исправляюсь.
Она пошла на кухню ставить их в вазу.
Голос у неё был обычный. Лёгкий. Никакой паники. Никакой
настороженности. И тут я понял, что это страшнее всего. Что она не
боится. Что она во что-то ввязалась так глубоко, что у неё уже
выработалась эта спокойная маска, которую она надевает легко, как халат.
Соня прибежала, потрогала лепестки.
— Мам, а они настоящие?
— Настоящие, Сонюш. Папа купил.
— А тебе зачем?
— Не зачем. Просто так.
— Просто так не дарят. — Соня посмотрела на меня. — Дарят, потому что любят. Папа маму любит, поэтому подарил.
Я кивнул. Сел за стол. Соня ушла к себе.
— Иннусь.
— А?
— Расскажи про Маринку.
— А что?
— Ну, ну. Как у неё с Лёшкой.
— Да опять то же самое. Он опять не помогает по дому, она опять плачет.
— А чё она к маме своей не уедет на время.
— Мама болеет.
— А, я и забыл.
Я смотрел на неё. Она спокойно разбирала
букет, обрезала ножницами стебли, ставила в вазу. Каждое её движение
было обычным. Я смотрел и думал: либо она самый талантливый человек,
которого я знаю. Либо то, что она делает, для неё уже не «то», а «как
обычно». И то и другое было плохо.
— Слушай. — Я налил себе воды. — А мне Маринка сегодня в инсте сторис кинула. Из Геленджика.
— Чего?
— Из Геленджика. Они с Лёшкой улетели в воскресенье, у Лёшкиной фирмы там санаторий какой-то.
Я этого не знал. Я придумал. Я просто проверял.
Инна повернулась. У неё лицо стало на секунду пустое.
— В воскресенье?
— Угу.
— А, ну может быть. Они мне в субботу ничего не говорили.
Она опять отвернулась к вазе. Поправила
тюльпан. Я смотрел ей в спину и понимал, что вру я ей не первый. Что она
тоже врёт. И что эта спина, которую я знаю одиннадцать лет, мне врала
уже не один раз.
Ночью я не спал. Я лежал и смотрел в
потолок. На потолке на новогодние праздники Соня приклеила одну
звёздочку, которая светится в темноте, и она светилась. Инна спала
рядом, ровно дышала. Иногда поворачивалась. Один раз во сне положила мне
руку на грудь, я её снял, осторожно, чтобы не разбудить. Положил поверх
одеяла.
В среду я взял на работе отгул на пятницу.
Я придумал. Я решил, что в эту субботу, если она снова куда-то
соберётся, я поеду за ней. И я хотел подготовиться. Спокойно. Без
эмоций. Митька дал мне свою «Гранту», тёмно-синюю, на ней Инна меня
узнать не сможет, мою она знает за версту.
В четверг вечером Инна сказала.
— Володь.
— А?
— Я в эти выходные опять к Маринке.
— Что так часто?
— Да у неё совсем тяжело. Она просит.
— Ну поезжай.
— Ты не против?
— Не. Не против.
Она поцеловала меня в макушку. Я ловил
себя на том, что хочу взять её за руку и спросить. Прямо сейчас. Иннусь,
ты к Марине ездишь или нет. Скажи мне сейчас, и всё. Но я не спросил. Я
уже знал, что она не скажет. И что если я её сейчас прижму, она будет
врать в глаза. И я ей этого не прощу. Никогда.
В пятницу вечером она собирала сумку.
Тёплый свитер, штаны, бельё, косметичка. Заглянула в холодильник,
забрала контейнер с пирожками, которые сама напекла. Соня крутилась
рядом, тоже хотела с мамой.
— Мам, а можно я с тобой?
— Сонюш, нельзя. Тётя Марина болеет, ей нужно отдыхать.
— А когда ты вернёшься?
— В воскресенье вечером. Поздно. Ты уже спать будешь.
— А ты меня поцелуешь?
— Поцелую.
Я смотрел и думал, что она перед ребёнком
сейчас совершенно спокойно соврала. И что ребёнок ей поверил. И мне
поверил. И ничего, мир не треснул, тарелки стоят, чайник греется.
В субботу в полпятого утра я услышал, как
она встала. Я уже не спал часа два. Лежал с закрытыми глазами. Слушал,
как она в темноте одевается, как идёт на кухню, наливает кофе в термос,
моет за собой чашку. Потом тихо обула сапоги, тихо открыла дверь, тихо
закрыла.
Я подождал три минуты. Потом встал, оделся
в темноте, не включая света. Спустился. Митькина «Гранта» стояла на
соседней парковке. Я её завёл, прогрел минуту, выехал на улицу. Инну я
увидел на выезде из микрорайона, она стояла на светофоре, синий «Поло»,
номер я знаю наизусть.
Светофор переключился. Она поехала. Я за ней.
Сначала по городу. Потом на трассу М4. Шёл
пятый час утра, темно, фонари на трассе редкие, грузовики. Я держался
метрах в трёхстах. Иногда между нами пристраивалась фура, я её обгонял, и
опять видел синий «Поло». Инна ехала ровно, восемьдесят, девяносто,
никуда не торопилась.
Через два с половиной часа стало светать.
Серое утро, поля под снегом, лесополосы, изредка какие-то деревни. Я
ехал и думал, что мне холодно, хотя печка работала на полную. Что я не
помню, когда в последний раз я ехал куда-то так далеко один.
Около одиннадцати она свернула с трассы на
просёлок. На указателе было написано «Калачёво, 14». Я свернул следом,
отстал ещё больше. Дорога была пустая, я её видел далеко впереди.
В Калачёве она проехала через всё село,
маленькое, дворов сто. Свернула в проулок, потом ещё в один, в самый
край. Остановилась у домика, обычного, деревянного, с зелёной калиткой.
Перед калиткой стоял старенький «жигуль», шестёрка, синяя, без зимней
резины, на летней.
Я проехал мимо. Не останавливаясь.
Развернулся в конце улицы, остановился у соседнего дома, заглушил мотор.
Из своего окна я видел её машину. Видел калитку.
Из калитки вышла женщина. Лет шестидесяти,
в куртке, в платке. Подошла к Инне, та вышла, они обнялись. Инна
достала с заднего сиденья большой пакет, явно тяжёлый, и сумку. Женщина
забрала пакет. Они пошли в дом.
Калитка закрылась.
Я сидел. Я смотрел на эту калитку. И в
голове у меня было пусто. То есть совсем. Не любовник. Не мужик.
Женщина-старуха. Деревенский дом. Тяжёлый пакет с продуктами. Я не
понимал ничего.
Я сидел два часа. К часу дня я понял, что замерзаю. Завёл машину, погрелся, заглушил. Ещё через час я не выдержал.
Я вышел. Подошёл к калитке. Постучал. Сердце шло громко, я его слышал в ушах.
Открыла та самая женщина. Лет шестидесяти, лицо обветренное, морщинки, как у всех деревенских.
— Вы к кому?
— Я. Простите. Я к Инне.
— К какой Инне?
— К моей жене. Она у вас.
Женщина посмотрела на меня. Долго смотрела. Лицо её ничего не выражало, и в этом и был ответ.
— Заходите.
Я зашёл. Двор обычный, деревенский,
банька, поленница, собака на цепи, лохматая, не залаяла, только подняла
голову. Я вошёл в сени. Пахло квашеной капустой и лекарствами. Из дверей
в комнату пробивался свет.
— Инна, — сказала женщина в комнату. — К тебе.
Из комнаты вышла моя жена. В тапочках, в
свитере, который я ей подарил позапрошлой зимой, с оленем на груди. Она
увидела меня и побледнела. Не покраснела. Побледнела до молочного.
— Володя.
— Здравствуй.
— Володь, как ты.
— Да вот так.
Она прислонилась к дверному косяку. Рукой нащупала его сзади, оперлась.
— Володь. Я.
— Покажи.
— Что?
— Покажи мне, к кому ты ездишь.
Она смотрела на меня. Глаза стали
блестящие, не от слёз, а как у животного, которое поняло, что выхода
нет. Женщина рядом смотрела молча. Потом сказала.
— Покажи ему, Инк. Хватит уже.
Инна закрыла глаза. Кивнула. Повернулась. Пошла в комнату. Я пошёл за ней.
Комната была маленькая. У окна стояла
кровать. На кровати лежал мужчина. Лет сорока пяти. Худой, лицо
перекошенное на левую сторону. Глаза открыты. Смотрел в потолок. По
бороде у него стекала ниточка слюны, женщина, что меня впустила, прошла
мимо, наклонилась, вытерла салфеткой.
— Это Сергей, — сказала Инна. — Мой первый муж.
— Я понял.
— Володь.
— Я понял.
Я стоял в дверях. Сергей повёл глазами в мою сторону. Чуть-чуть. Видно было, что он меня видит. Чуть-чуть.
Я отступил на шаг назад. Вышел в сени. Сел на табуретку у стены. На полу стояли валенки, кошачья миска, мешок с картошкой.
Инна вышла следом. Села напротив на сундук. Женщина куда-то ушла, не мешала.
— Володь.
— Что.
— Можно я скажу всё с начала?
— Скажи.
Она помолчала. Потёрла руки. Руки у неё были красные, не накрашенные, я заметил, что она ногти-то не делала уже месяц.
— У Серёжи был инсульт. В июле. Тяжёлый.
Он лежачий теперь. Это его сестра, Валентина Ивановна. Она его забрала к
себе сюда. Она одна с ним.
— Угу.
— Я. Я ездила к нему. Полгода.
— Каждые две недели.
— Каждые две недели.
— Зачем?
— Володь.
— Зачем, Инн.
Она наклонилась вперёд, локтями в колени, лицо в ладони.
— Я когда от него к тебе ушла. Помнишь, я тебе говорила, что он. Что он попал в больницу.
— Помню. Ты говорила, аппендицит.
— Не аппендицит.
— Я понял.
Я уже сообразил. Я давно сообразил, я
просто не хотел в это лезть. Когда мы только сходились, она однажды
сильно перепила и плакала. И что-то говорила про вину. Я тогда её гладил
по голове и думал, ну, мало ли, у каждого свои тараканы.
— Он пытался. Тогда. Из-за меня. Его
откачали. Потом он женился. Не сложилось. Он жил один. И тут инсульт.
Валентина мне позвонила в августе. Сказала, приедь. Я приехала. Один
раз. Я думала, один раз. А потом она мне сказала, что если я не буду
приезжать, она.
— Что она?
— Она тебе. Она найдёт тебя и расскажет, что я.
— Что ты что?
— Что я тогда. Что из-за меня он. Что я это всю жизнь скрывала.
Я смотрел на неё. У меня внутри было странно. Не горячо. Холодно. Как будто я не очень присутствовал.
— Иннуся.
— М?
— Это шантаж.
— Я знаю.
— И что, ты ему поддалась?
— Я. Володь. Это не только шантаж. Это и я сама. Я не могла не ездить. Я
лежу ночью, и я слышу, что он там лежит. Один. И я понимаю, что если бы
я тогда. Если бы я тогда осталась. Может, не было бы этого инсульта. Я
ведь его бросила тогда не за тебя, я за тебя потом полюбила. Я его
бросила, потому что он. Ну, неважно. Я его бросила. А теперь он лежит. И
я.
— И ты решила, что мне про это знать не надо.
— Я знала, что ты меня не отпустишь.
— Я бы тебя отпустил.
— Правда?
— Я не знаю.
Я встал. Прошёлся два шага по сеням.
Снаружи через маленькое окошко был виден двор, и моя «Гранта», и собака
на цепи. Где-то заскрипел снег под ногами, кто-то из соседей шёл по
своим делам.
— Володь.
— А?
— Ты сейчас уедешь?
— Я пока не знаю.
— А что ты будешь делать?
— Я подумаю.
Я вышел во двор. Сел в машину. Завёл. Грел. Сидел.
Через десять минут вышла Валентина Ивановна. Та сестра. В куртке, без платка. Подошла к моему окошку, я опустил.
— Молодой человек.
— Слушаю.
— Не казни её. Она хорошая.
— Я никого не казню.
— Я. Я тогда зря ей сказала, что расскажу. Не сказала бы я, ничего бы я
тебе не сказала. Я её просто. Я её просто. — Она помолчала. — Я брата
люблю. Я одна тут. Мне страшно одной.
Я смотрел на неё.
— Я понимаю.
— Если она перестанет ездить, я не злюсь. Я понимаю. У вас семья.
— Ага.
— Извините меня.
Она пошла обратно в дом. Я тронулся.
Назад я ехал один. Инна осталась там. Я ей сказал, езжай, как собиралась, в воскресенье вечером. Я её не ждал. Я просто ехал.
Я ехал, и я думал. Я думал не про Сергея.
Не про Валентину. Не про эти полгода. Я думал про то, что мне сейчас
обиднее всего. И я понял, что обиднее всего, что она меня одиннадцать
лет считала человеком, которому нельзя сказать. И что я, видимо, как-то
так себя поставил, что мне нельзя сказать. Что она при первом ударе не
побежала ко мне, а побежала прятаться от меня. От меня, понимаешь.
Я заехал в Богородицке на заправку.
Заправился. Купил пирожок и кофе из автомата. Кофе обжёг, я выплюнул.
Сел в машину, ел пирожок, смотрел, как через дорогу мужик ругается с
женщиной в машине, она ему чего-то кричит, он стоит, курит, ничего не
говорит. Это семейная история, подумал я. Эта тоже. И моя.
Дома Соня встретила меня с поделкой из пластилина.
— Папа, смотри.
— Что это?
— Это лошадь. С крыльями.
— Это Пегас.
— А это кто такой?
— Это конь, который умеет летать.
— А он летает над морем?
— Над морем, над горами, над всем.
Я её обнял. От неё пахло пластилином и шампунем «Маленькая фея», который Инна ей покупает.
— Папа, а мама где?
— Мама у тёти Марины. Завтра вечером приедет.
— А ты грустный?
— Я не грустный. Я думаю.
— О чём?
— О нас.
— И что ты придумал?
— Пока ничего.
Воскресенье я просидел дома. Делал с Соней
домашку. Сварил пельменей. Помыл пол. Перебрал в шкафу свою половину,
отложил две рубашки, которые давно не ношу, чтобы выбросить. Я делал это
всё медленно, без злости. Я был как человек, у которого внутри что-то
затихает, и он сам с собой не торопится.
К вечеру я знал.
Инна приехала к десяти. Соня уже спала, я её уложил, прочитал сказку про серого волка, она зевнула на половине, я выключил свет.
Инна тихо открыла дверь. Сняла куртку. Я сидел на кухне за столом, перед мной стояла кружка с чаем, я её не пил уже минут сорок.
— Володь.
— Заходи.
Она зашла. Села напротив. Без сумки, сумку оставила в коридоре.
— Володь.
— Иннусь, я тебе сейчас одну вещь скажу. Только одну. И всё.
— Скажи.
— Я тебя люблю.
— Я знаю.
— Я с тобой одиннадцать лет.
— Я знаю.
— Я бы тебя отпустил. К нему. Каждые две недели. Хоть бы ты у него там жила по неделе. Я бы тебя отпустил. Только не молча.
Она опустила глаза.
— Иннусь. Ты слышишь меня?
— Слышу.
— Ты у меня одиннадцать лет молчала. Не про него молчала. А вообще. Ты у
меня всё это время была. Ну как сказать. Не до конца. Ты у меня всегда
сидела на чемоданах. Не потому что ты ко мне не привязана. А потому что у
тебя за спиной этот человек, и ты его всю жизнь несёшь. И я тебя в этом
не виню. Но я с тобой так больше не могу.
— Володь.
— Дай я договорю.
Она кивнула.
— Я не буду из этого скандал делать. Я не
буду тебя выгонять. И уходить я тоже не буду. Я не побегу. Но я тебе
скажу. С этого момента я больше тебя не держу. Хочешь, езди к нему.
Хочешь, не езди. Я в это не лезу. Я для тебя теперь, как ты для меня все
эти годы. Я рядом, но я не твой первый человек. Я твой второй человек.
Она подняла глаза. У неё дрожали губы.
— Володь.
— Я не злюсь, Иннусь. Я устал.
— Не уходи.
— Я не ухожу. Я уже ушёл, давно. Я просто только сейчас понял, что ушёл.
Тишина. На кухне капал кран, я давно собирался сменить прокладку, не собрался. Сейчас он капал особенно громко.
— Что мы Соне скажем?
— Ничего. Мы с тобой по-прежнему её родители. Мы её растим вместе.
Никаких разводов сейчас не будет.
— Володь.
— Иннусь, я ещё одну вещь скажу.
— Скажи.
— Если ты завтра пойдёшь и скажешь Валентине, чтобы она больше тебя не
трогала, я тебе помогу. Если хочешь, я сам туда поеду и с ней поговорю.
Если ты хочешь к Сергею ездить как сестра, езжай. Если не хочешь, не
езжай. Но решай сама. Не из-под палки. Не из вины. Сама.
— А ты?
— А я. Я уже сказал. Я рядом. Я твой второй человек.
Она молчала. Потом тихо положила голову на
стол, лбом в скатерть, плечи у неё затряслись, она плакала молча, мне в
этом доме всегда нравилось, что она умеет плакать молча.
Я встал. Подошёл сзади. Положил руку ей на плечо. Не гладил. Просто положил.
— Иди спать. Завтра поговорим.
— Володь.
— Что?
— А чек тот.
— Какой?
— Из Калачёва. Ты его нашёл тогда. В понедельник.
— Нашёл.
— Я подумала, ты увидел. И не сказал.
— Я увидел.
— И не сказал.
— Не сказал.
— Володь, почему?
— Потому что я хотел знать. Не услышать. Знать.
Она кивнула, лбом по скатерти. Потом подняла голову. Лицо мокрое, опухшее.
— Иди спать, — сказал я.
— А ты?
— Я ещё посижу.
Она ушла. Я слышал, как она в ванной открыла кран, как умывалась, как чистила зубы. Как тихо легла в спальне.
Я остался один на кухне. Достал из кармана
джинсов тот самый чек. Он у меня всю неделю в кармане лежал, я его не
выкинул. Бумажка, мятая, с потёкшим штампом «Калачёво». Я смотрел на эту
бумажку. И понял, что у меня в руках лежит всё, что я узнал за эту
неделю. Маленький листок. С названием села, куда моя жена возила пирожки
своему первому мужу, чтобы я об этом не узнал.
Я встал. Подошёл к мусорному ведру. Поднял
крышку. Постоял. Потом не выкинул. Сложил чек пополам, сунул обратно в
карман. Зачем, сам не знаю. Может, чтобы помнить, что я в этой жизни
больше не буду слепым.
Я погасил свет на кухне. Прошёл в коридор,
не зажигая. Постоял у окна. На улице падал снег, медленно, как тогда, в
понедельник, на машину. Машины во дворе стояли запорошенные, как
сахаром обсыпанные пироги. У синего «Поло» уже намело шапку на капот.
Я надел куртку. Сапоги. Тихо. В прихожей в
зеркале на секунду увидел себя. Лицо обычное. Усталое. Бритое. Без
никакого надрыва. Просто лицо.
Я вышел из квартиры. Спустился. Снег
скрипел под подошвами, в подъезде пахло сыростью и чьим-то жареным
луком. Во дворе тишина, только одинокая машина проехала по соседней
улице.
Я подошёл к своей машине. Не к её. К своей. Открыл, сел. Завёл, погрел. Не поехал никуда. Просто сидел.
Снег падал на лобовое. По одной снежинке,
как тогда. Только теперь я не считал. Я просто смотрел, как они садятся,
и тают от тепла стекла, и сползают вниз тонкими ручейками.
Я опустил стекло. Холодный воздух ударил в
лицо, в шею, под куртку. Я сделал вдох. Глубокий, до самого низа. И на
этом вдохе у меня в груди наконец отпустило. Не радость. Не счастье.
Просто воздух пошёл. До этого вдоха я, оказывается, всю неделю дышал в
полсилы.
Я просидел минут двадцать. Потом поднял
стекло. Заглушил машину. Вышел. Пошёл обратно в подъезд. На лестнице мне
навстречу спускалась соседка с третьего, тётя Зина, с пакетом мусора.
— Володь, ты чего ночью гуляешь?
— Воздухом подышать.
— Холодно же.
— Ничего.
— Семья-то в порядке?
— В порядке, тёть Зин.
— Ну и хорошо. Главное, чтобы в порядке.
Она прошла мимо, шурша пакетом. Я поднялся
к нам на пятый. Открыл дверь своими ключами. Зашёл. В прихожей пахло
сиренью, нет, ну какая сирень в январе, тюльпанами теми желтыми пахло, я
их в вазе на тумбочке оставил.
Я разделся. Прошёл на кухню. Сел опять за
стол. Налил себе свежего чая. Этот выпил, до дна. Чай был горячий, и я
его пил, и обжигал язык, и это было нормально. Это была обычная боль,
бытовая, от чая. Не та, другая.
В комнате тихо спала Соня. В спальне тихо
спала Инна. Под окном тихо стояли наши две машины, моя и её, под одной
снежной шапкой, разница между ними сейчас стиралась. И я подумал, что,
может, у нас ещё будет что-то. Может, нет. Но сегодня вечером, в эту
минуту, я впервые за полгода знал, как обстоят дела. И от этого мне
почему-то стало легче, чем было все эти полгода вместе.
Я допил чай. Помыл за собой кружку.
Поставил на сушилку, кверху дном, как Инна любит. Выключил свет на
кухне. Пошёл в гостиную, лёг на диван, накрылся пледом. На потолке
светилась та самая Сонина звёздочка, тусклая, маленькая. Я смотрел на
неё, пока глаза не закрылись сами.
И это всё. Никто за эту ночь больше ничего не сказал.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!